в бархатную тишину, и Папа Римский приступил к делу.
Меня крестили.
Когда Папа Римский ухватил меня под мышки и поднял в воздух, словно трофей, толпа снова заволновалась. Все затопали, замахали руками. В ту же минуту из углов выпустили белых голубей, и они взлетели к высоким сводам собора. Хлопанье крыльев походило на шум прибоя, и Папа громко рассмеялся – ни дать ни взять моряк в рясе, который радуется, что снова обрёл твёрдую почву под ногами. По крайней мере, таким я увидела его, глядя сверху вниз. Папа, судя по всему, не собирался меня опускать. Вскоре мне надоело висеть в воздухе. Я немного посучила ногами, громко всплакнула и стала искать, к кому бы обратиться за помощью.
И тут произошло вот что.
Профессор Мосс посмотрела мне прямо в глаза.
– Стоп!
Слово гулко, как пушечный выстрел, прокатилось по всему собору Святого Петра. Гости вздрогнули, а Папа Римский от неожиданности чуть меня не уронил. Несколько голубей в панике врезались в окно и дождём посыпались на толпу, но никого это не смутило – зрители не сводили глаз с женщины, что поднялась с церковной скамьи. Камеры тоже развернулись в её сторону, и на всех экранах высветилось изображение профессора Цацы Мосс, которая вытаскивала из ушей обрывки бумажных платочков.
Опишу вам профессора Мосс: ростом метр восемьдесят девять сантиметров, она напоминала лиану, которую не перерубит даже мачете. Коротко подстриженные волосы едва прикрывали затылок. Одежду ей шила портниха в Ницце, обувь изготовил сапожник из Бремена, а духи она смешивала себе сама. Профессор Мосс была оригинальна с головы до пят и до того импозантна, что некоторые мужчины при виде неё съёживались на пару сантиметров.
К тому времени профессор Мосс уже достигла немалого: в двадцать лет она получила Нобелевскую премию по астрофизике, в тридцать с небольшим строила деревни для беженцев и организовала революцию. Ещё не достигнув сорока, она писала книги о климатическом кризисе, экзотических ночных мотыльках и Великом шёлковом пути. Она прыгала с вертолётов без парашюта и дважды завтракала на вершине горы Эверест. Неугомонная, как колибри, она без устали наслаждалась жизнью. Никто не смел говорить ей нет, и никто не смел ей указывать.
Конечно, были и исключения.
К примеру, профессор Мосс предпочла бы не ездить в Рим на мои крестины. Но флоринская королева была её доброй подругой и настояла на этом.
Если бы профессор Мосс не поддалась на уговоры, неизвестно, где бы сейчас была я.
Итак, во время крестин Цаца Мосс в дурном расположении духа сидела в седьмом ряду, хотя для неё приготовили место поближе. Она хотела переждать крестины и сразу же вернуться домой, не привлекая внимания. Но тут Папа Римский поднял меня в воздух, голуби взлетели ввысь, и госпожа профессор встретилась взглядом со мной.
– Стоп! – снова крикнула она.
– Цаца, друг мой, – вмешалась королева, – что происходит?
– Я всё сделаю!
С этими словами профессор Мосс пробралась через ряд скамеек и зашагала сквозь толпу прямиком к алтарю.
– Я сама всё сделаю! – повторила она.
– Что именно ты сделаешь? – спросил король. В его голосе звучало лёгкое волнение, ведь он терпеть не мог, когда что-то шло не по плану.
– Я буду крёстной ребёнка, – объявила Цаца Мосс.
По толпе пробежал шёпот. Все взгляды обратились к княгине Монако, которая стояла рядом с королевской четой и с потерянным видом теребила жемчужное ожерелье. Княгиня уже заметила, что к ней идёт профессор Мосс, и больше всего на свете хотела удрать. Но это было ниже её достоинства, поэтому она только пролепетала:
– Но… это же я… должна была… стать крёстной…
Шведский принц Микаэль, стоявший рядом с княгиней, тоже смог лишь промямлить:
– Да… а я должен был…
– Глупости! – перебила профессор Мосс, и оба замолкли. – Садитесь на места. Я всё беру на себя.
И хотя в её голосе слышалось удовлетворение, профессор Мосс была не вполне довольна своим выступлением.
– Дайте мне её! – сказала она, шагнув к Папе Римскому, который по-прежнему крепко держал меня, хоть наконец и опустил. Папа не собирался меня никому отдавать. Он отвернулся, чтобы профессор Мосс меня не достала.
– Даже не думайте, Цаца Мосс! – громко предупредил он. – Я Папа Римский!
И тут я закричала. Не потому, что мне что-то было нужно. Просто показалось, что настал момент и мне что-то предпринять. Кроме того, я хотела, чтобы профессор Мосс меня забрала. С первого взгляда я поняла: мы созданы друг для друга.
Цаца Мосс молниеносно отреагировала на плач, ведь она, как ни крути, была гениальна. Она сделала то, что позволено только гениям, – прыгнула вперёд и оттолкнула Папу в сторону, словно игрок в регби, который стремится заполучить мяч. Папа был готов ко многому, но такого явно не ожидал. Потеряв равновесие, он выпустил меня из рук. Профессор Мосс на это и рассчитывала. Мгновенно прикинув угол моего падения, она опустилась на одно колено и вытянула руки вперёд, так что я надёжно приземлилась в её объятия.
Я перестала плакать и заикала.
Гости затаили дыхание.
Профессор Мосс поднялась на ноги.
Мы смотрели друг на друга, и в моих глазах заиграли искорки. Зашевелив маленькими губами, я ясно и отчётливо произнесла первые слова в своей жизни:
– Ну наконец-то.
Толпа разразилась восторженными возгласами.
Так профессор Мосс стала моей крёстной, а я – её крестницей.
После этого состоялся торжественный обед, на который были приглашены две тысячи избранных гостей. Они поздравляли королевскую чету, фотографировались с Папой Римским и выкладывали так много моих снимков, что по всему миру на некоторое время завис интернет.
Но я ничего этого не замечала. С тех пор как госпожа профессор поймала меня, я сидела, прижавшись к её груди, довольная, как никогда прежде.
Держа меня на руках, профессор Мосс переходила от стола к столу. Она нашёптывала мне, кто где сидит и кто о чём говорит. Это был мой первый урок, и нельзя было упустить ни одного её слова. Во время этого обхода я приняла решение произнести свою вторую фразу. Один коневод из Бразилии беседовал с коневодом из Нижней Саксонии, и прямо в разгаре их беседы я подняла голову и спросила:
– Почему у меня до сих пор нет лошади?
Будто устав от произнесённых слов, я закрыла глаза, снова приклонила голову к плечу профессора Мосс и уснула.
На следующее утро на королевском дворе стояли две лошади.
Первая – белая лузитанская – носила кличку Снежинка. Вторая – чёрный жеребец арабской чистокровной породы – была похожа на разлитую нефть, поэтому я назвала её Пятнышком.
После того как я закончила утренний туалет, а мои волосы уложили в причёску, я выскользнула на улицу, подтащила и поставила между лошадьми скамеечку, а затем забралась на неё. Одновременно потрепав по холке и Снежинку, и Пятнышко, я направилась к королевской чете. Как и каждое утро, она завтракала на террасе на первом этаже замка. Король намазывал масло на круассан, а королева потягивала лимонную воду и листала журнал. И тогда, в великолепном сиянии солнца, с видом на Флоринскую долину и под ржание лошадей вдалеке, я решила произнести свою третью фразу в жизни:
– А теперь я хочу, чтобы кто-то записывал всё, что я думаю и делаю. – Он может со мной не любезничать, но лучше пусть постарается. Хочу…
На этом я замолчала и нахмурила крошечный лобик, потому что никак не могла подобрать подходящее слово. Напомню, мне было всего два года. Мой лексикон не отличался богатством. Потребовалось некоторое время. Королева терпеливо ждала. Король попросил слугу принести ему эспрессо, королева выловила из стакана лимонную косточку и завернула её в салфетку. И тут я вспомнила нужное слово.
– …Личного биографа! – сказала я. – И побыстрее!
Как профессор Мосс нашла биографа для Пандекраски Пампернеллы
Третья фраза, произнесённая Пандекраской Пампернеллой, вызвала в замке немалое волнение. Король с королевой понятия не имели, где можно быстро разыскать биографа. Они обратились к моей новоиспечённой крёстной, которая не раздумывая взяла эту задачу на себя.
– А зачем ещё нужны крёстные? – пожала плечами она.
Поиски биографа заняли две недели. Цаца Мосс проявила столько усердия, будто хотела получить ещё одну Нобелевскую премию. Чтобы обеспечить своей крестнице достойного биографа, профессор Мосс ознакомилась со всеми историками и историографами нашего времени. Она читала их статьи и смотрела выступления на Youtube.
И наконец сделала выбор.
Телеграмма пришла, когда я читал лекцию о Византийской империи перед двумя сотнями студентов в Оксфордском университете. Почтальон вошёл без стука и зашагал прямиком через лекционный зал, будто это самое обычное дело. Слегка поклонившись, он вручил мне телеграмму.
