Сама Дарлин в последнее время редко смотрелась в зеркало: недосуг, да и настроения не было. Ей исполнилось сорок; в волосах появилось немало седины, фигура с годами утратила изящество, но… какая разница! Особенно с тех пор, как три года назад на семью обрушилось несчастье. Старый баркас настигла буря — все четверо, кто был на нем, погибли. И Барри. Барри… Дарлин вздрогнула и подумала: «Может, лучше вспоминать хорошее, все, что было до того рокового дня!» Они прожили вместе пятнадцать лет и были счастливы тем самым простым счастьем, которое начинаешь по-настоящему ценить только тогда, когда оно безвозвратно уходит.
У Дарлин было счастливое детство, — ее любили и баловали. Семья не бедствовала, имея две фермы, но несколько засушливых, неурожайных лет сделали свое дело, и к моменту совершеннолетия Дарлин отец разорился. Он не мог дать дочери приданого и тем самым привлечь состоятельных претендентов на ее руку, но и отдавать свою любимицу замуж за простого парня не хотел. Дарлин была обучена игре на клавесине, прочитала множество книг и никогда не делала грязной работы. Когда девушке исполнилось двадцать два года, к ней посватался Барри Хиггинс, некий пришлый молодой человек младше Дарлин на три года. Это немного смущало Дарлин, но Барри ей сразу понравился. Он не был неотесанным грубияном и не боялся никакой работы: занимался и стрижкой овец, и земледелием. Состояния не имел, зато в нем чувствовалась надежность, к тому же свершилось главное — Дарлин полюбила, и родители после некоторого упорства дали наконец согласие на брак. Да, Барри ни в чем не обманул ее ожиданий, они жили в любви и согласии все эти годы. После его смерти дела пошли плохо: ферму пришлось продать, оставшаяся земля заложена. Дарлин винила себя: не смогла удержать вожжи, управлять жизнью так, как Барри, не сумела — даже ради детей. Барри жил в постоянном стремлении к лучшему, с ощущением радости, полноты бытия, давая Дарлин силы и веру, и когда он ушел, навсегда захлопнулось невидимое окно, из которого лился теплый, пробуждающий надежду свет. Человек, уходя из этого мира, всегда что-то уносит с собой, иногда — большую часть того, чем жили другие. Те, кого он любил, те, кто любил его.
Барри дорожил Дарлин, ни разу не посмотрел в сторону другой женщины, обожал дочерей. Однажды только обмолвился, что желал бы иметь еще и сына… Но у Дарлин больше не было детей: с появлением Терезы Бог точно наложил запрет на дальнейшее увеличение их семьи. Дарлин вспомнила: когда они пришли к священнику с подброшенным ребенком и выразили желание удочерить девочку, святой отец долго говорил о том, что за это доброе дело им непременно воздастся — Господь пошлет счастье и долгую жизнь. Долгую-долгую жизнь…
Дарлин выглянула в окно. Идут. Тина выше сестры и сложена лучше — Тереза слишком худая, даже костлявая, угловатая. Но ничего, просто она из породы гадких утят — в детстве была еще некрасивее, а сейчас, кажется, начался медленный процесс превращения. Одни глаза чего стоят! У Тины они прозрачные, как колодезная вода, а у Терезы непроницаемо темные, точно волны океана в ненастье, загадочные, влекущие. И остальное изменится. Жаль только, что девочки плохо одеты: Тина выросла из своих нарядов, у Терезы платье совсем выцвело и прохудилось на локтях, а о туфлях и говорить не приходится — еле держатся, недаром дочери предпочитают бегать босиком. Теперь, когда девочки закончили школу, надо бы придумать им занятие, но Дарлин все откладывала. Мысль о том, что дочерям придется заниматься простым трудом, была малоприятной. Хотя иначе им не прожить. С землей все равно придется расстаться, надо сохранить хотя бы дом. До сего времени они кое-как перебивались: проедали сбережения, да Дарлин подрабатывала шитьем.
На прошлой неделе она, скрепя сердце, обратилась к Миллерам, владельцам обширных виноградников, с просьбой, не найдется ли работы для трех пар женских рук, и ее с девочками обещали поставить на подвязку. Дарлин знала: с непривычки будет тяжело, и не только физически. Когда она объявила девочкам о том, чем предстоит заняться, Тина ответила: «Хорошо, мама», а Тереза промолчала, но при этом так посмотрела своими темными глазами, что Дарлин стало не по себе. Она прикоснулась к ее пышным, точно пружинящим под рукой волосам и подумала: «Тесси будет труднее». Тереза всегда казалась резче Тины, но Дарлин чувствовала: душа ее приемной дочери очень ранима. Девушки были достаточно откровенны с матерью, она знала все их немудреные секреты. Дарлин с детства старалась приохотить их к чтению, в чем преуспела. Но в остальном девочки отличались: Тина хорошо шила, как и мать, а Тереза терпеть не могла рукоделия; Тина больше любила ухаживать за растениями, тогда как Тереза обожала животных; Тина редко плакала, а у Терезы слезы были близко; учеба в школе давалась ей сложнее, чем сестре: Тину всегда хвалили и ставили в пример, а Тереза не любила учиться — куда охотнее читала книжки о путешествиях да бегала на берег встречать и провожать солнце.
Они, теперь только они, Тина и Тереза, Тереза и Тина, были смыслом жизни Дарлин. Мать улыбнулась и пошла им навстречу.
После ужина девочки, как обычно, уселись на крыльце поболтать. Дарлин им не мешала — возилась по хозяйству, хотя теперь, когда дочери выросли, не так уж много было дел в таком маленьком доме, состоящем всего из трех комнат: спальни Тины и Терезы, комнаты Дарлин и третьего помещения, куда выходили двери из этих двух. Кухней служил закуток с одним крошечным окошком под самым потолком. Дом опоясывала небольшая веранда, где сушили белье, а также ужинали, когда спадала жара. Мебель была старая, темная и грубоватая, но обитатели домика к ней привыкли, как привыкают к вещам, среди которых проводят большую часть жизни. В комнате девочек стояли две узкие деревянные кровати и дубовый комод с четырьмя ящиками, украшенными тяжелыми бронзовыми ручками. На комоде под углом располагалось зеркало, лежали вперемешку с заколками и шпильками морские камешки, изящная, точно склеенная из тончайшего фарфора раковина с отполированной волнами розовато-радужной поверхностью (подарок Барри дочерям), а также предмет из приданого Дарлин — пожелтевшая шкатулка из кости. Над комодом висела картина, над кроватью Тины — темно-красный коврик с бахромой, а кровать Терезы была придвинута к окну. Шкаф с одеждой всех троих стоял в комнате Дарлин, а у девушек, кроме перечисленного, — только пара стульев, на одном из которых высокой стопкой громоздились книги. Свои девушки перечитали давным-давно, библиотека в Кленси была бедной, и в последнее время, к величайшему огорчению Тины и Терезы, новые книги нечасто попадали в дом.
