Читаем без скачивания Любовь в холодном климате - Митфорд Нэнси

– У тебя когда-нибудь были глисты, Полли? У меня были, и ты представить себе не можешь, какие они беспокойные. А потом – о, самое интересное! – пришел доктор Симпсон и стал их гнать. Ну, ты же знаешь, что док Симп всегда был любовью моей жизни, так что сама понимаешь…

Это было слишком для леди Монтдор, и Линду больше никогда не приглашали. Но я приезжала к ним примерно на неделю почти в каждые каникулы, отсылаемая туда по пути в Алконли или обратно, как часто проделывают с детьми, никогда не спрашивая, нравится ли им это и хотят ли они поехать. Мой отец приходился лорду Монтдору родственником по материнской линии. Я была благовоспитанным ребенком и, видимо, нравилась леди Монтдор, во всяком случае, она, должно быть, считала меня «подходящей» (это слово присутствовало в ее словаре на видном месте), потому что в какой-то момент встал вопрос о моем переезде туда на целый семестр, чтобы делать с Полли уроки. Однако когда мне исполнилось тринадцать, они уехали управлять Индией, после чего Хэмптон и его владельцы стали для меня туманным, хотя и всегда тревожным воспоминанием.

2

К тому времени как Монтдоры вместе с Полли вернулись из Индии, я выросла и уже провела в Лондоне один светский сезон. Мать Линды, моя тетя Сэди (леди Алконли), вывозила меня в свет вместе с Линдой. Иными словами, мы побывали на нескольких балах дебютанток, где все молодые люди были такими же юными и такими же робкими, как и мы сами. Все это имело сильный привкус детской неудачи, было совершенно не похоже на реальный мир и так же мало готовило к нему, как детские утренники. К концу лета Линда стала обрученной невестой, а я вернулась домой в Кент, к другим своим родственникам – тете Эмили и дяде Дэви, которые освободили моих разведенных родителей от скуки и бремени воспитания ребенка.

Дома я скучала, как это бывает с молодыми девушками, когда у них впервые нет ни уроков, ни вечеринок, чтобы занять ум, а затем однажды посреди этой скуки пришло приглашение погостить в октябре в Хэмптоне. Я сидела в саду, и тетя Эмили вышла ко мне с письмом от леди Монтдор в руке.

– Леди Монтдор говорит, там соберется довольно взрослое общество, большей частью «молодые женатые пары», но она хочет, чтобы именно ты составила компанию Полли. Конечно, для вас, девушек, будут двое молодых людей. О, какая жалость, что сегодня Дэви вздумалось напиться. Я горю нетерпением рассказать ему, он так заинтересуется.

Впрочем, ей пришлось подождать. Дэви был мертвецки пьян, и его храп разносился по всему дому. Приступы нетрезвости у моего дяди не были проявлениями порочности, а носили чисто терапевтический характер. На самом деле он следовал новой оздоровительной системе, весьма модной, как он нас заверял, в то время на континенте.

– Цель в том, чтобы разогреть железы серией ударов. Худшая в мире вещь для тела – утихомириться и вести тихую, незаметную жизнь, состоящую из правильных привычек. Если вы так поступите, оно вскоре покорится старости и смерти. Встряхните свои железы, заставьте их реагировать, вспомнить юность, держите в постоянном напряжении, чтобы они никогда не знали, чего ожидать в следующий момент, и им придется сохранить молодость и здоровье, чтобы противостоять всем сюрпризам.

В соответствии с этим он попеременно то голодал, как Ганди, то объедался, как Генрих VIII, то совершал десятимильные прогулки, то лежал весь день в постели, дрожал в холодной ванне или потел в горячей. Никакой умеренности.

– А еще очень важно периодически напиваться.

Дэви, однако, был таким человеком, который мог заменять полезные привычки вредными не иначе, как в строгом порядке, поэтому он всегда напивался в полнолуние. Находясь когда-то под влиянием Рудольфа Штайнера, он по-прежнему очень серьезно относился к росту и убыванию луны и, судя по всему, предполагал, что рост и убывание емкости его желудка совпадает с лунными фазами.

Дядя Дэви был единственным звеном, связывавшим меня с миром – не с миром детских неудач, а непосредственно с большим грешным миром. Обе мои тетки отреклись от этого мира в раннем возрасте, так что для них его существование было практически нереальным, тогда как их сестра, моя мать, уже давным-давно исчезла в его утробе. Дэви, однако, имел к нему своеобразное пристрастие и частенько совершал туда маленькие холостяцкие вылазки, из которых возвращался с мешком интересных баек. Я не могла дождаться возможности поболтать с ним о новом повороте событий в моей жизни.

– Ты уверена, что он сильно пьян, тетя Эмили?

– Совершенно уверена, дорогая. Придется отложить это до завтра.

Между тем, поскольку тетя всегда отвечала на письма с обратной почтой, она написала Монтдорам и приняла приглашение. Но на следующий день, когда Дэви, совершенно зеленого цвета и с жуткой головной болью, вновь появился («О, но это же замечательно, разве вы не видите? Какой вызов метаболизму! Я только что говорил с доктором Ингландом, и он весьма удовлетворен моей реакцией»), он был полон сомнений относительно того, что она правильно поступила, дав это согласие.

– Моя дорогая Эмили, дитя умрет от ужаса, вот и все. – Он изучал письмо леди Монтдор. Я очень хорошо знала, что его слова – правда, знала это в глубине души с той самой минуты, как тетя Эмили зачитала мне письмо, но тем не менее была полна решимости поехать, эта идея сияла для меня очарованием.

– Я уже не ребенок, Дэви, – сказала я.

– В Хэмптоне от ужаса прежде погибали и взрослые люди, – ответил он. – Двое молодых людей для Фанни и Полли, скажут тоже! Скорее, двое престарелых любовников двух леди из тамошних старушек, если я что-нибудь в этом понимаю. Что ты на меня так смотришь, Эмили? Если ты намереваешься запустить этого бедного ребенка в высшее общество, то, знаешь ли, должна отослать ее, вооружив знанием неких жизненных реалий. Но я, право, не понимаю твоей стратегии. Сначала ты заботишься о том, чтобы она встречалась только с самыми что ни на есть безопасными людьми, твердо направляешь ее корабль в сторону Понт-стрит[12] – достойная позиция, не думай, что я против нее хоть на мгновение, – а затем ни с того ни с сего выталкиваешь ее на хэмптоновские скалы и ожидаешь, что она сможет выплыть.

– Твои метафоры, Дэви… это все влияние алкоголя, – сердито, что вообще-то было ей несвойственно, заявила тетя Эмили.

– Оставь в покое алкоголь и позволь мне обрисовать бедняжке Фанни картину. Прежде всего, дорогая, должен объяснить, что не стоит рассчитывать, будто эти предполагаемые молодые люди будут развлекать вас, потому что они не станут тратить время на маленьких девочек, это совершенно ясно. А уж кто там непременно будет, так это Распутный Рассказчик, и поскольку вы, вероятно, все еще в интересующей его возрастной группе, то нетрудно предположить, какие игры и развлечения вам предстоят.

– О Дэви, – поморщилась я, – ты ужасен.

Распутным Рассказчиком был Малыш Дугдейл. Дети Рэдлеттов наградили его этим прозвищем после того, как он однажды читал лекцию в Женском институте тети Сэди. Лекция, похоже, была очень скучной (меня тогда там не было), но то, что лектор вытворял потом с Линдой и Джесси, было совсем не скучно.

– Ты же знаешь, какой замкнутой жизнью мы живем, – рассказывала Джесс в мой очередной приезд в Алконли. – Естественно, возбудить наш интерес совсем несложно. Например, ты помнишь того милого старичка, который приезжал читать лекцию о дорожных заставах Англии и Уэльса? Это было нудновато, но нам понравилось… Он, кстати, опять приезжает, будет рассказывать о сельских грунтовых дорогах. Ну а темой лекции Распутного Рассказчика были герцогини, и, конечно же, приятнее слушать о людях, чем о воротах. Но самое увлекательное было после лекции, когда он дал нам представление о сексе, подумай только, до чего захватывающе. Он отвел Линду на крышу и проделывал с ней всякие чудесные вещи. По крайней мере она с легкостью поняла, какими чудесными они были бы, будь на месте Рассказчика кто-либо другой… А я получила несколько грандиозных эротических прикосновений, когда он проходил мимо детской. Признайся же, Фанни, что это захватывающе.