Читаем без скачивания Любовь в холодном климате - Митфорд Нэнси

– Как красиво – зеленый бархат и серебро. Прямо мечта! И такое мягкое и приятное. – Она приложила фалду юбки к своей щеке. – А мое из серебряной парчи. Когда становится жарко, оно пахнет, как птичья клетка, но я его очень люблю. Не правда ли, хорошо, что вечерние платья опять длинные? Но я хочу побольше услышать о том, что представляют собой выезды в свет в Англии.

– Балы, – стала перечислять я, – званые завтраки для девушек, теннис, если умеешь играть, званые обеды, театр, скачки в Аскоте, визиты. О, не знаю, полагаю, ты можешь и сама себе представить.

– И все проходит как у наших гостей внизу?

– Болтовня без умолку? Но ведь сейчас внизу собрались старики, Полли. А девушки на выездах встречаются с молодыми людьми их возраста, понимаешь?

– Они вовсе не считают себя старыми, – рассмеялась Полли.

– Ну… все равно это так.

– Я и сама не считаю их такими уж старыми, но, полагаю, это потому, что они кажутся молодыми рядом с мамой и папой. Только подумай, Фанни, твоя мама еще не родилась, когда моя мамочка уже вышла замуж, а миссис Уорбек по возрасту годилась ей в подружки невесты. Мамочка рассказывала об этом до твоего приезда. Нет, что я действительно хочу знать о здешней светской жизни – это как насчет любви? Они что, постоянно крутят романы? Это единственная тема их разговоров?

Пришлось признать, что так оно и есть.

– Кошмар! Я, право, знала, что ты это скажешь. Так было и в Индии, конечно, но я полагала, возможно, в холодном климате… Так или иначе, не говори об этом мамочке, если она тебя спросит, притворись, что английских дебютанток любовь не волнует. Она просто сходит с ума, потому что я никогда не влюбляюсь, и постоянно поддразнивает меня из-за этого. Но это бесполезно, потому что, если этого нет, значит, нет. Мне кажется, в моем возрасте не влюбляться так естественно.

Я посмотрела на нее с удивлением, мне это казалось крайне неестественным, хотя я вполне могла понять нежелание говорить о таких вещах со взрослыми и особенно – с леди Монтдор, если она случайно окажется вашей матерью. Но меня осенила новая мысль.

– В Индии, – сказала я. – Не могла ли ты там влюбиться?

Полли засмеялась.

– Фанни, дорогая, что ты имеешь в виду? Конечно, я могла бы, почему нет? Просто этого не случилось, понимаешь?

– В белых людей?

– В белых или черных, – поддразнила она меня.

– Влюбляться в черных? – Что бы сказал на это дядя Мэттью?

– Люди влюбляются, еще как. Вижу, ты не разбираешься в раджах, но некоторые из них очень привлекательны. У меня там была подруга, которая чуть не умерла от любви к одному из них. Скажу тебе кое-что, Фанни. Я честно уверена, что мамочка предпочла бы, чтобы я влюбилась в индуса, чем не влюбилась ни в кого. Конечно, тогда был бы страшный скандал, и меня отослали бы прямиком домой, но даже и тогда она бы сочла это неплохим делом. Ей очень не нравится, что этого нет совсем. Я знаю, она пригласила в гости того француза только потому, что, по ее мнению, ни одна женщина не может перед ним устоять. Они в Дели не могли думать ни о чем другом – меня в то время там не было, мы ездили в горы с Малышом и тетушкой Пэтси. Это была божественная, божественная поездка – я должна тебе о ней рассказать, но не сейчас.

– Но разве твоя мама хотела бы, чтобы ты вышла замуж за француза? – спросила я. В те времена любовь и замужество были неразрывно связаны в моей голове.

– О, не замуж, боже правый, нет. Ей просто хотелось бы, чтобы я испытала к нему некоторую слабость, чтобы показать, что я на это способна. Она хочет увидеть, такая ли я, как другие женщины. Ну что ж, она увидит. Вот звонок к переодеванию – позвоню тебе, когда буду готова, я теперь больше не живу наверху, у меня новая комната за террасой. Уйма времени, Фанни, целый час.

4

Моя спальня находилась в башне, где раньше, когда мы были маленькими, располагалась детская Полли. В отличие от других комнат Хэмптона, оформленных в классическом стиле, в комнатах башни царила готика, как ее изображают на картинках к сказкам. Мебель и камин, украшенные остроконечными башенками, обои в завитушках, створчатые переплеты на окнах. Пока семья пребывала в Индии, дом претерпел масштабную реконструкцию, и, осмотревшись, я увидела, что в одном из стенных шкафов теперь устроена выложенная кафелем ванная комната.

В прежние времена я обычно отправлялась с губкой в руке в детскую ванную комнату, до которой надо было спускаться по жуткой винтовой лестнице, и я до сих пор помню пронизывающий холод в этих наружных коридорах, хотя в моей комнате всегда пылал огонь. Но сейчас центральное отопление было усовершенствовано, и температура повсюду была как в теплице. Огонь под шпилями и башенками декоративной облицовки камина мерцал исключительно для красоты, и его уже не нужно было разжигать в семь утра, когда все еще спят, что выполнялось маленькой горничной, шмыгающей по дому, словно мышка. Век роскоши закончился, и начался век комфорта. Будучи по натуре консервативной, я с радостью увидела, что убранство комнаты совсем не изменилось, хотя освещение сильно улучшилось; на кровати лежало новое стеганое одеяло, туалетный столик красного дерева приобрел муслиновую покрышку с оборкой и встроенное зеркало, и вся комната и ванная были устланы коврами. В остальном же все осталось точно таким же, как мне помнилось, включая две большие желтые картины, которые можно было видеть с кровати: «Картежники» Караваджо и «Куртизанка» Рафаэля.

Одеваясь к обеду, я страстно желала, чтобы мы с Полли могли провести вечер вместе наверху, куда бы нам принесли поднос с едой, как мы делали когда-то в классной комнате. Я страшилась предстоящего взрослого обеда, потому что знала, что, как только окажусь в столовой, сидящей между какими-то двумя из находящихся внизу старых джентльменов, будет уже больше невозможно оставаться молчаливым наблюдателем, придется придумывать, что сказать. Мне всю жизнь вдалбливали в голову, особенно Дэви, что молчание за столом оскорбляет общество.

– Пока ты болтаешь, Фанни, не имеет большого значения, что́ ты говоришь, лучше декламировать алфавит, чем сидеть как глухонемая. Подумай о своей бедной хозяйке, это просто невежливо по отношению к ней.

В столовой, сидя между человеком по имени Рори и человеком по имени Роли, я обнаружила, что ситуация еще хуже, чем я ожидала. Моя защитная окраска, которая так хорошо срабатывала в гостиной, сейчас то появлялась, то пропадала, словно испорченное электрическое освещение. Я была видима. Один из моих соседей начинал со мной разговор и, казалось бы, очень интересовался тем, что я ему отвечала, как вдруг, без всякого предупреждения, я становилась невидимой, и Рори с Роли уже оба кричали через стол, обращаясь к леди по имени Вероника, а я с какой-нибудь маленькой грустной репликой повисала в воздухе. Затем выяснялось, что они не слышали ни единого слова из того, что я говорила, а были с самого начала заворожены бесконечно более захватывающим разговором с этой леди Вероникой. Ну, хорошо, буду невидимой, решала я, что действительно было гораздо предпочтительнее, дабы иметь возможность в молчании спокойно вкушать свой обед. Но нет, ничуть не бывало, я вдруг ни с того ни с сего опять обретала видимость.

– Так лорд Алконли ваш дядя? Разве он не абсолютно помешанный? Разве он не охотится на людей с гончими в полнолуние?

Я все еще оставалась в большой степени ребенком, который безоговорочно принимает взрослых из своей семьи и полагает, что каждый из них на свой лад более или менее совершенен, поэтому для меня было шоком услышать, что этот незнакомец считает моего дядю «абсолютно помешенным».

– О, но мы это обожаем, – начала я, – вы не представляете, как весело… – Бесполезно. Даже говоря, я опять сделалась невидимой.

– Нет, нет, Вероника, вся суть в том, что он принес микроскоп, чтобы посмотреть на свой собственный…

– Ну, давай, произнеси это слово за обедом, – подзадорила Вероника. – Даже если ты знаешь, как оно произносится, в чем я сомневаюсь, это совсем не застольная тема… – И так они продолжали до бесконечности.