Читаем без скачивания Большая svoboda Ивана Д. - Дмитрий Добродеев

Отель “Хилтон” – один из лучших в Аккре, но и он в состоянии упадка. Стены проросли ползучими растениями, бетон потрескался. С тех пор как Джерри Роллингс повел борьбу с иностранным капиталом, в Гану не вкладывают деньги.

Чекист Ивахнюк бормочет: “Проклятый мулат Роллингс! Сын белого аптекаря и черной наложницы… Почти все африканские мулаты – от белых отцов и черных матерей. Они здесь главные разносчики прогрессивных идей.

Но царствию мулатов в Африке приходит конец. В Анголе, в Мозамбике, в Гане, везде… Приходит песец. На смену выступает племя чернейших чистых негров. Они осуществят великую африканскую мечту. О возрождении племенного строя”.

– Царствию коммунистов также приходит конец, – думает Иван. – В Москве, на Украине, в Венгрии, везде… На смену им заступает орда крикливых перестройщиков. Вот эти ребята и осуществят великую демократическую мечту.

Он видит: двойную ленту ДНК, спираль черную и спираль белую. Черные и белые хромосомы будто по команде выстраиваются. Черные справа, белые слева. Или наоборот? Красные слева, белые справа. Судьба мулатов, она незавидна. Судьба коммунистов, она еще хуже.

В гостиничном номере по совету местных товарищей они проводят краткий курс лечения.

– Прежде всего, – говорит Ивахнюк, – примем лекарство. – Он достает литровку виски JB из посольского магазина и разливает по стаканам. Они пьют залпом и ждут. Проходит пять минут. Легчайший алкогольный пот с шипением выходит сквозь поры: тело дышит, становится намного легче. Восстанавливается теплообмен, мысли также приходят в порядок.

Ивахнюк коротко излагает обстановку: “Нас здесь не любят. Роллингс играет и на Советы, и на Запад. Его тонтон-макуты все время ходят по следам. Если что, отмазаться будет непросто. – Он делает паузу, смотрит пристально в глаза: – Так, что вы, ребята, задумали? Только начистоту!”

Чувалов излагает план семинара. Ивахнюка это не вдохновляет.

– Ну хрен с ним, семинаром, вы его проводите, конечно… А кто этот, ты говоришь, товарищ Паа-Планге? Посмотрим. Сегодня товарищ, а завтра хрен с горы. Будьте бдительны, take саге, как говорят американские товарищи. С негритосами не забалуешь. Вечерком я к вам приду еще. Какие будут просьбы?

Чувалов колеблется, потом говорит: “Нам бы еще лекарства из посольской аптеки”. Ивахнюк понимающе улыбается. Когда он приезжает вечером, у него в багажнике загружен ящик виски JB. Чувалов и Иван расплачиваются мятыми трудовыми долларами.

В Аккру тем же рейсом на конференцию прилетел Владек – высокий сорокалетний поляк с язвительной улыбкой. В Польше уже во все щели проникла “Солидарность”, и Владек не знает, как отвязаться от коммунистического профсоюза докеров, особенно в своем родном Гданьске.

Они садятся пить пиво на террасе. Разговор поверхностный, никто не верит в миссию профсоюзов, все думают, как лучше заработать на этой командировке. Попискивают одинокие комары. Ивану страшно подцепить малярию. В тропиках питаться надо осторожно. Они жуют прожаренный стейк и картошку фри – никаких салатов и фруктов!

Командировочные на день – сорок швейцарских франков, но есть еще представительские, есть гостиничные и другие статьи расходов. В отелях советские командировочные обычно просят липовые чеки. В ресторане официант за небольшую доплату также выставляет накрученные счета. Но это – мелочи. Главное – это пятьдесят тысяч швейцарских франков, которые они привезли и которые нужно перевести в седи. У местных они узнают, что реальный курс седи раз в десять выше, чем официальный.

Чувалов бормочет: “Вот бы обменять эти проклятые тугрики по черному курсу. Тогда можно положить в карман сорок тысяч франков”.

По законам Ганы любая оплата производится в седи. Надо идти в центральный банк и там менять валюту. Они долго говорят об этих седи, и бармен начинает все внимательней прислушиваться к заморским гостям.

Поднявшись в номер, Иван закуривает, стоя у окна. Сквозь ставни – авеню капитана Роллингса. На улице – та же красная пыль, ишаки, мальчишки. Но ему хорошо после стакана виски. Опять ощущение deja vu.

Входит горничная – толстозадая, грудастая, с белоснежными клыками, черная как смоль. Дотронулась метлой до пениса: “Хай, мистер!” Искушение велико. Но страх еще больше. Сейчас, в конце 80-х, все боятся СПИДа. Он стыдливо пятится от горничной. Она смеется над глупым белым постояльцем.

В дверь стучится товарищ Паа-Планге: двухметрового роста, в черных очках, по легенде бывший докер. Глава Союза портовых рабочих Ганы. На вид – вылитый тонтон-макут. Они с Чуваловым садятся в уголке и обсуждают детали профсоюзной учебы. Ивану это неинтересно. Он смотрит на улицу: в этой колониальной глуши можно сдохнуть от скуки и духоты. Паа-Планге уходит.

Вечер. Сидят с Чуваловым в ресторане. Чувалов уже наклюкался, он добрый. Хочет вернуться в Москву и заняться кооперативным движением. Весловский и Юргенс уже при деле. Предлагают и ему войти в долю. Но он колеблется – а вдруг перестройку свернут?

На выходе у бара сидит грузный, уже пьяный француз, с ним очаровательная негритянка в легинсах. Иван берет пиво, они заговаривают. Мишель – электрик, он ставит лифты в отелях и правительственных учреждениях… За эти годы в Гане он окончательно испился и истрахался. Он получает здесь раз в пять больше, чем в Европе. Построил домище во Франции, оплатил детям учебу. Но назад в метрополию не хочет. Здесь у него такой гарем! Вот эта вот красотка стоит доллар, другие отдаются за бутылку колы.

– А как же СПИД? – Мишель презрительно отмахивается. Еще он зарабатывает в казино, где играет по вечерам. Ему везет. Одна беда – все выигрыши в седи. У него куча этих дурацких седи. Седи – от слова ракушка, она заменяла туземцам деньги. Вчера он выиграл сто тысяч этих ракушек… Инфляция в Гане – за сто процентов в год, и деньги просто тают.

Иван аккуратно подводит к теме: “Послушай, Мишель, не хочешь поменять эти седи на швейцарские франки по выгодному курсу? У меня пятьдесят тысяч”.

Мишель пытается считать в уме, но у него не получается. Он говорит: “Мой номер – двадцать пять. Приходи в полночь. Поговорим”.

Чувалов сперва встревожен. Он спрашивает: “А можно доверять долбаному французу?” Потом дает добро.

В полночь Иван с портфелем, набитым франками, крадется к номеру Мишеля, стучит. Тот не открывает. Иван стучит сильнее. За дверью – стоны, звуки музыки, скрип кровати. Иван глядит в дверную щель: он видит свет луны, громадное брюхо лежащего Мишеля, на котором сидит верхом изящная африканская красавица.

В эту ночь Чувалов долго ругается матом: “Ничего тебе нельзя поручить!”

Утром, махнув на все рукой, они плетутся в банк и там меняют франки по грабительскому курсу. Сей случай спасает их. Когда в офисе ганских профсоюзов они передают седи, к ним подходят двое черных громил в военной форме и требуют представить официальный квиток обмена.

– Пронесло! – шепчет Чувалов, его губы трясутся. В машине он достает из сумки бутылку виски и наливает себе полный стакан.

Их семинар проходит в районе нового порта. Белозубые гиганты-шоферы, похожие на полицейских, гонят джипы сквозь джунгли. Скорость за сто, ухабы, как в России. Иван думает: “Только не здесь, только не в Африке!”

Они делают остановку в кафе. Иван доливает виски в колу – так незаметней. Шоферов сажают отдельно, они пьют простую воду, понимающе смотрят на него, скалят зубы.

Семинар длится весь день. Товарищ Паа-Планге докладывает долго и нудно на ломаном английском. Но в сумке Ивана – литровка виски: в перерывах он выходит покурить и прикладывается к бутылке. Во всем теле – легкость. Он снова думает об африканской прародине.

Напротив, к белоснежной горбатой церкви, стекались адвентисты Седьмого дня из стран Восточной Африки. Шли в желтых ботинках, красных клетчатых пиджаках, веселые и спортивные негры, напевая религиозные песенки. “Насколько это веселее нашей профсоюзной учебы”, – вздыхает Иван.

Но оживление приходит и к ним: под занавес все просыпаются и в первобытном трансе поют песни профсоюзной солидарности. Хлопают в ладоши, подплясывают и припрыгивают в ритм: “Workers unite, let’s look forward, we work hard!” Эти ритмы напоминают, что есть еще живые порывы тела и души, во всяком случае, в Африке. Но не в прогнившем ленивом Совке.

Вечером в отель приходит Ивахнюк: “Ребята, как прошло? Были интересные люди? Послушайте, мне нужны данные на Паа-Планге. Я слышал, что он имеет выход на Роллингса. Неплохо бы сойтись поближе. Поможете? Нам нужно знать все про эти гребаные профсоюзы моряков!”

Они сидят, пьют, Ивахнюк жалуется на жизнь в Гане: “Мы тут совсем охреневаем. Климат ужасный, дышать нечем, донимают комары. Утром – в машину, включаем кондер и на работу. Там весь день работаем под вентилятором. Вечером – в машину и домой. Сидим с женой и смотрим видик под ровный шум кондера. На улицах лучше не показываться – в стране нарастает анархия, Роллингс творит черт знает что. Но и наши хороши. Из Москвы приходят безумные сигналы – у них что там, шизофрения? Пытаются объяснить неграм новую линию партии на ускорение и гласность”.