велено, то и выдано. Так Первый Охотник сказал, мол, Олеське три пули, – проворчал кладовщик. Олеся застыла как вкопанная с винтовкой, не зная, что делать. Ложник с раздражением прогнал её. Сама не своя, она решила спуститься к матери и сестре, раз уж выпало сойти в логово и отлучиться из стаи. Когда она проходила по тоннелям с жилыми норами, то услышала сдавленный плачь. Олеся бросилась на материнский голос, но тут же за шкурой, занавесившей вход в нору, заговорил кто-то другой.
– Не горюй, а меня слушай. Олеську твою снаряжают вместе с пятью матёрыми. Каждый из них в войне с Виичами отца потерял или брата, и за то на Деяна и всю вашу семью очень зол. Белая Шкура Олеську вместе с ними на смерть посылает, с севера твоя дочь не вернётся – это и станет расплатой за род.
Мать всхлипнула, кажется, зажимая себе рот ладонью. Кто же с ней сейчас говорил? Олеся прислушалась и скоро узнала голос Гойко – вожака стаи Колготы. Гойко давно подозревали в мятеже вместе с отцом. Он никогда не приближался к семье Деяна, как и остальные охотники, и не разговаривал с её матерью. Но всё-таки в племени оставались враги ведуньи. Как бы тяжело Олесе, Рите и их матери не приходилось, им тайком передавали еду: остатки с охоты или какие-нибудь вещи для мена. Олеся не желала задумываться, что предатели не дают умереть жене и дочерям своего убитого главаря. Сама она отреклась от отца на глазах у всего племени. Но, когда тайная помощь не приходила, должно быть в ту пору за семьёй особенно пристально наблюдали, им становилось совсем тяжело.
Мать Олеси вкалывала в племени хуже чернушки, помогала другим вестам с самой тяжёлой работой, но приносила в нору сущие крохи. Ритка плакала, пусть кормили её больше всех. Мать ела мало, только чтобы не умереть с голоду. Ненавистнее всего для Олеси были те ночи, когда, уверенная, что обе дочери спят, мать вставала с распущенными волосами и уходила на верхние межени, где караулила Навья Стража. Маленькая и вечно голодная Ритка уплетала принесённую к утру снедь за обе щеки. Олесе же кусок не лез в горло. Она смотрела на мать исподлобья и терзала два своих негнущихся пальца на правой руке. Мать покачивала растрёпанной головой, глядела мимо неё покраснелыми после бессонной ночи глазами и на её глубоко впавших щеках залегли тени.
На двенадцатый год Олеся сама пошла в стаю. Как охотница из молодняка она имела право на свою, пусть и невеликую долю добычи. И лишь тогда их семья вздохнула свободнее. И вот новый удар: дурные новости Гойко. Охотник старался говорить шёпотом, многие из его слов гасли в гомоне соседских жилых нор.
– Уходят на заре, завтра. Матёрых выбирал Сивер, но на них ему указала ведунья, и сама наставляла дочь твою погубить, а после сказать, что Олеська в дороге погибла. И все поверят, а кто не поверит, тот промолчит.
Мать что-то горячо зашептала, но голос её перекрыл детский плач из соседней норы, затем визг чернушки, видимо, та недоглядела за ребёнком и попала под хозяйскую руку.
– Нет, – тихо ответил Гойко. – Никого вместе с ними послать не смогу. Только пятеро избранных Сивером пойдут к перевалу. Ежели захочу снарядить кого-то в дозор от себя, так они тотчас же смекнут: эти охотники в оберег Деяновой дочки. Могу только дать ей в дорогу вот это, да испросить силы для Олеськи у Вия.
В норе зашуршало, охотник что-то достал из мешка и передал матери. Она поблагодарила его через всхлипы, после чего полог внезапно откинулся. Гойко вышел из норы и тут же столкнулся с Олесей. Конечно, он понял, что она всё подслушала. Прятаться молодая Волчица и не собиралась. Он задержался всего на секунду и с кивком прошёл мимо.
Вот так. Всё её желание прославиться ради рода обернулось верным самоубийством. Ведунья расставила Олесе ловушку из собственных соплеменников. Пятеро озлобленных охотников станут её попутчиками на неизведанный север: без снаряжения, без запасов и почти без оружия. Вот тебе и помощь от ведущей род, терпеливой на месть и злопамятной Влады.
Горло Олеси душили слёзы, но она хорошо научилась себя сдерживать. Олеся подождала у порога, пока всхлипы матери и лихорадочная беготня в норе стихнут. Только однажды ей захотелось войти, когда Ритке влетело за какой-то проступок, или попросту путалась под ногами. Сестра залилась рёвом. Уже десять Зим, а растёт такой бестолочью! Ничего на уме нет, кроме еды и игр с другой малышнёй. Благо, за озорной нрав Волчата принимали Ритку в свои шуточные стайки и не попрекали её отцом, которого она всё равно толком не помнила.
Наконец, Олеся откинула полог и переступила через порог, словно только что вернулась с поверхности. Мать подшивала что-то у очага, но как только она вошла, оторвала голову от работы и молча обшарила её испуганными глазами. В руках у неё лежала новая куртка, которую шили Олесе ещё с прошлой весны. Неизвестно откуда она смогла достать кожу и мех, но даже ещё недошитая куртка очень нравилась Олесе. Она часто просила примерить обновку, оглаживала её по бокам, мать торопливо подправляла полы, чтобы получилось с запасом, на вырост, прикидывала, стоит ли добавить новый карман или перекроить воротник. Оставалось пришить застёжки. Руки весты подрагивали, пока она судорожно заканчивала работу.
Ритка пряталась на лежанке, зарёванная. Сестрёнка тискала в руках страшную куклу, которую скрутила себе из бечёвки и вехоти.
Олеся подошла к матери, взяла свою куртку и скинула старую, прожжённую у костра. Мать смотрела, как она одевается, и рука её бессознательно поглаживала по запястью Олеси, повязанному белой нитью.
– Почему Ритка ревёт?
– Она так… – отмахнулась мать в сторону Риты. – Есть хочет, а своё уже съела, к твоему потянулась, да по рукам получила – не сильно, не больно ей, не тревожься.
