Лариса взяла рюкзак, привычно закинула его за плечи, подняла молоток и зашагала назад, к временной базе. Она неподалеку. За поворотом реки, на каменной косе. Там стоит палатка. Отсюда ее не видать, но над острыми пиками лиственниц тонкой, чуть заметной струйкой тянется в небо дымок от костра. Это — сигнал на обед.
Лариса улыбнулась. Сигнал на обед придумал проводник-якут Семен. Он делал смесь из веток, хвои, листьев, моха, которые клал в костер, и дым струей поднимался вверх.
Вместе с проводником на базе находился рабочий Федор Белкин. Пока Попугаева обследовала берег реки, Федор бил шурфы, иными словами, копал метровые ямы, вынимал оттуда «пробы», сносил к берегу и, вооружившись широким деревянным лотком, тщательно промывал грунт.
3
Федор Алексеевич Белкин, или Алексеич, Федюня, как его уважительно-ласково называла Попугаева, был тоже из Ленинграда. Горожанин с душой таежника. Бескрайние сибирские просторы притягивали его, манили к себе. Нельзя сказать, что он не любил свой город, что ему было тесно в нем. Он понимал и сердцем принимал каменные громады домов, неповторимую их красоту и строгую четкость городских линий. И всегда скрыто гордился тем, что он из славного Питера. Но тайга была его мечтой, была его второй родиной. Долгую зиму Федор Белкин, занимаясь своей привычной работой на заводе, в цеху, терпеливо ждал приближения весны, когда можно будет отправиться в далекую и сложную, наполненную риском и терпением, геологическую экспедицию.
Федор давно прожил лучшую половину своей жизни и находился в том состоянии возраста, когда многие его одногодки тянулись к убаюкивающей тишине домашнего уюта и безмятежному спокойствию. Но Белкин, был замешен из другого теста. И хотя на его долю выпало немало всяких нелегких испытаний, которых, казалось, хватило, чтобы сломить не одну человеческую судьбу, он терпеливо преодолел все и сохранил в себе мечту и силы для будущей жизни.
Федор не был геологом, никогда не учился даже на самых краткосрочных курсах. Но сердцем прирос к геологии. Он числился рабочим. Свое дело любил и знал основательно. Он мог делать буквально все: разжечь костер под проливным дождем, управлять плотом и лодкой на стремительных перекатах, поразить белку в глаз не хуже таежного охотника, находить дорогу, казалось, в непроходимых местах, навьючить оленя, приготовить еду буквально из ничего, когда из рюкзаков давно вытряхнуты и собраны последние крошки былых съедобных запасов. Терпеливый и выносливый, он легко сносил тяготы бродяжьей походной жизни и был незаменимым человеком в полевом отряде. На вид неказистый, даже щуплый. На самом же деле в его крепко сбитом жилистом теле таилась недюжинная сила и цепкость, бывалого, тертого жизнью мужчины.
Федор не первый сезон находился в экспедиции вместе с Попугаевой. Он привык к ней, как привыкает старший к младшему по возрасту, признавая ее ученые знания и должностное положение начальника партии. Федор был исполнительным и дисциплинированным, всю войну прошел солдатом, и ему даже нравилось подчиняться Попугаевой, женщине-начальнице, которая тоже прошла войну и имела воинское звание сержанта.
За время работы в экспедициях он узнал многое. Попугаева научила его различать породы и минералы и многому другому, что в обязанности рабочего и не входило. Всегда разговаривала с ним, как с равным, как с коллегой. В первый же полевой сезон Попугаева дала ему в руки лоток и с терпеливой настойчивостью тренера обучала Федора сложному и тонкому умению промывать шлихи. Тут было важно все, любая мелочь: и как держать лоток, и как разбивать гребком комки, и как мягкими движениями, покачав лоток, делать промывку, сбрасывая породу, как осторожно сливать остатки воды, удерживая на деревянной плоскости тяжелые осевшие мельчайшие остатки. И Федор быстро и с радостью души вошел во вкус работы, которая была чем-то похожа на немудреную игру со строгими правилами и надеждой, ибо в любом поиске таится надежда на удачу.
Попугаева тренировала не только его руки, но и ум, приучая смотреть на окружающую природу глазами геолога и еще до промывки уметь «читать обстановку», угадывать возможные результаты от взятых проб. И Федор преданно старался, не жалел себя, терпел холод и комаров. И уже на третий сезон мог тягаться с любым классным промывальщиком, словно всю жизнь занимался старательством, мыл золотишко… Он и во сне видел отмели, песчаные косы, галечники, обмелевшие перекаты, влажные отвалы и тонкую, прозрачную, плоскую струю воды, плавно и почти незаметно стекающую с деревянной плоскости лотка. Да вот с прошлого лета по ночам стала мучить тягучая ноющая боль в пояснице. Особенно сейчас, к концу полевого сезона, когда дыхание надвигающейся зимы ощущалось со всех сторон.
4
Низкое солнце, уже давно не жаркое, ласково проглядывало в редкие окошки меж облаков и, насквозь просвечивая низкорослые лиственницы и березки, казалось, старательно вязало на длинных оранжевых спицах лучистые кружева осени. И они, те кружева, отражались на волнах реки, делая ее нарядной и веселой.
Только у берега на волнах лежала зыбкая длинная синяя тень Федора, да от его ног, вернее от того места, куда сливалась с лотка вода, вниз по течению уплывала коричневым шлейфом жидкая муть. Федор в высоких грубых резиновых сапогах стоял в реке и, нагнувшись, медленно двигал лотком. И было видно, как под замызганной брезентовой курткой в такт движениям ходили его лопатки. Федор не поднял головы, не повернулся на шум шагов. Он узнал свою начальницу и продолжал работу.
Попугаева сбросила у низкой палатки рюкзак, освобожденно повела плечами. Привычно пахло сыростью, хвоей, лесной плесенью, дымом костра и чем-то новым, вкусным, мясным. Она шагнула к костру.
— Видать, охота сегодня удачная. По запаху чую.
Проводник сидел у костра, по-якутски скрестив ноги, и подкладывал в огонь сухие веточки. Над закопченным котелком клубился ароматный пар.
— Сегодня совсем удачная, — ответил ей Семен, и его жидкие усы на смуглом широком плоском лице раздвинулись в улыбке. — Большая гуска попался, начальница, насквозь жирная.
— По дичи ты мастер, Семен, с голоду с тобой не помрешь.
— Я совсем не мастер, начальница, я просто охотник. Всю жизнь свою охотник. Птицу бил, белка бил, лис бил, горностай бил, соболь бил, — проводник загибал короткие узловатые пальцы. — И много-много рыба ловил. Муксун, нельма, чир. А сейчас старый стал совсем, силы мало-мало.
— Не прибедняйся. Ты, Семен, любому молодому фору дашь, — Попугаева присела на корточки у костра, вынула нож, потыкала в мясо. — Еще пусть поварится, твердое.
Задумчиво посмотрела на пляшущий огонь, на языки пламени, которые облизывали черное дно котелка. Поправила кончиком ножа ветки, подталкивая их в жар костра.
— Стой, начальница! — якут цепко и сильно перехватил ее руку. — Не надо так! Нельзя так! Огонь тоже есть жизнь. Нельзя ножом резать. Огонь обижайся будет.
Лариса не улыбнулась в ответ. Она знала многие таежные обычаи и суеверия, хотя сама не верила в них. Но ей не хотелось обижать старого охотника. Она протянула к костру ладони и, склонив голову, попросила у огня прощения.
Семен удовлетворительно кивнул.
— Огонь обижайся не будет. Огонь всегда нам добрый.
Попугаева направилась к реке, мимоходом оглядывая рассыпанный при переноске из шурфа влажный грунт. Тень ее приблизилась на воде к тени Федора. Тот не поднял головы, продолжал плавно, неуловимо мягкими кошачьими движениями, двигать лотком.
— Ну, как там, Алексеич?
— Счас поглядим. — Белкин, водя лоток круговыми движениями, сливал остатки воды, внимательно всматривался в осадок.
— Есть что-нибудь?
— Кажись, как и вчера, — глухо ответил Федор, — сплошное пусто.
Белкин осторожно выпрямился, устало разгибая спину. Высокий, вислоплечий. Держа перед собой лоток красными от холодной воды руками, направился к берегу, шумно плеская резиновыми сапогами.
— Гляньте сами.
Попугаева вынула из кармана большую лупу в медной оправе, повернула лоток к солнцу. Мелкие темные песчинки сразу покрупнели. Ничего особенного. Ничего нового. Действительно, «как и вчера». А если точнее — как и все лето, весь сезон. Лариса еще раз внимательно осмотрела намытую пробу. Никаких признаков.
— Сколько намыл?
— Вона лежат, — Федор кивком головы показал на мокрые ситцевые мешочки.
Попугаева оценивающим взглядом посмотрела на мешочки: Федор трудился на совесть. Даже больше чем на совесть. С каким-то азартом, жгучим ожесточением. Столько проб могли б мыть, по крайней мере, трое промывальщиков. Так упоенно работают, не щадя себя, при фарте, схватив, как говорят, за хвост Удачу. Или — когда надо внутренне для себя убедиться в бесперспективности района… Работают как лошади, тянут из последних сил: надо материально доказать, что район действительно пуст. Так сказать, вполне типичная, не раз применяемая и подтвержденная поисковиками «метода». Доказать тезисы своим горбом, своим потом.
