зеленой крыше, и в солнечном свете, пробивающемся через эту крышу.
– Мне все равно, что произойдет со мной завтра, Господь, – говорил Ему Дикар. – Не важно, какую боль причинит мне Томболл или что он сделает со мной, если победит. Я прошу Тебя позаботиться о Группе. Если Томболл слишком силен для меня, если завтра он меня победит, пусть он будет хорошим Боссом. Сделай его достаточно умным, чтобы он был хорошим Боссом. Сделай его лучшим Боссом для Группы, чем был я. Они хорошие ребята, Господь, Мальчики и Девочки, они в основном подчиняются Правилам, оставленным Старшими, и Ты должен позаботиться о них. Ты ведь позаботишься о них, Господь?
Губы Дикара перестали шевелиться, но он еще немного постоял на коленях и, наклонив голову, слушал.
Он слышал только легкие звуки дыхания, шепот листвы на ветру и хор ночных насекомых.
И когда наконец пошевелился, лег на койку и укрылся меховым одеялом, он был спокоен.
Глава II
Кошмар, который был правдой
Дикар быстро уснул, как всегда засыпают те, чья усталость чистая и физическая.
Он услышал во сне голос, который ждал каждый вечер после того, как произносил «я-ложусь-спать».
Мамин голос доносился через открытую дверь комнаты, в которой спал Дик Карр. Что-то в мамином голосе испугало Дика: слезы и отчаянное стремление скрыть эти слезы, и улыбка, которая – он почему-то знал это – причиняет маме больше боли, чем слезы.
– Береги себя, – говорила мама, – и быстрей возвращайся домой.
Кто уходит? В квартире только мама и Дик – и Генри, которому двенадцать лет и который на четыре года старше Дика и занимает больше половины их кровати. Дик протянул руку, чтобы разбудить Генри, и нащупал только смятые простыни.
Генри здесь не было!
В следующую минуту Дик услышал голос Генри из коридора.
– Конечно, я скоро вернусь. Не волнуйся. Все это очень быстро кончится, вот увидишь. Нас призывают, потому что это последний удар. Мы будем в задних порядках, чтобы настоящие солдаты могли освободиться и пойти вперед. Не о чем беспокоиться, мама. Они не могут нас победить. Может, они смогли покорить весь мир, но добрые старые США им не одолеть. Мы выигрывали все войны, выиграем и эту…
Слушай, мама, мне пора бежать. По радио сказали, что мой отряд собирается в одиннадцать часов у арсенала на Восьмой улице, а сейчас уже четыре. До свидания, мама.
Поцелуй, хлопнула дверь, и в комнате стало совершенно тихо, так что квартира могла показаться пустой.
В окно послышался топот, кто-то бежал по улице. Этот звук Дик слышал каждую ночь. Это большие мальчики, которым не нужно сразу после ужина ложиться спать и они могут играть на улице. Но Дик знал, что сейчас они не играют, потому что все они бежали в одном направлении, а спустя какое-то время никто уже не бежал и ничего не было слышно.
Потом Дик лежал и слушал грохот в небе, который звучит так давно, что он уже перестал замечать его. Сегодня этот грохот кажется громче, он чуть ближе и страшней. Оконное стекло продолжало дребезжать, и это заставило Дика смотреть на окно и на вывешенный в нем квадратный флаг с золотой звездой.
Флаг вывешен из-за папы. Все должны видеть, что мы гордимся папой, потому что он герой. Но Дик не понимал, чем тут гордиться, если в каждом окне квартала висит флаг с золотой звездой, а на многих флагах две и даже три звезды.
Чем тут можно гордиться, если у всех других детей папы тоже герои, и братья герои, и многие сестры тоже, которые были в Красном Кресте или работали на фабриках по производству вооружения и все погибли в разрывах бомб?
Дик хотел, чтобы папа перестал быть героем и вернулся домой.
Мама и Генри сказали, что папа никогда не вернется, но Дик не поверил в это. Он не поверил, что папа уйдет от него навсегда.
Теперь уходит и Генри. Но он скоро вернется. Он ведь сказал так маме? Он не солгал бы маме, правда?
Дик снова услышал шаги на улице. Но теперь это не шаги бегущих. Люди маршируют. Дик знал, как звучат шаги, когда маршируют. Он слышал их, когда ушел папа. Тогда их трудно было расслышать из-за криков толпы и звуков военных маршей.
Да, Дик много раз слышал марширующие шаги, но они никогда не звучали, как эти. Эти шаги были не такие громкие, как раньше.
Дик отбросил одеяло и подошел к окну. Верхняя часть уличных фонарей выкрашена в черный цвет, нижняя – в синий. Водосточная канава словно заполнена синей водой, глубокой и страшной, а сама улица кажется сплошной черной ужасной стеной.
И по улице шли марширующие.
Это были мальчики, как Генри, некоторые старше, другие моложе, но никто из них ненамного больше и ненамного меньше. У каждого на плече ружье. Ни одного в мундире. Они в повседневной одежде, в брюках и куртках, с шапками. У некоторых длинные брюки, но большинство в шортах; у многих ноги до обуви голые. Похожи на школьников, поднятых по учебной пожарной тревоге.
Но они не играют в солдат. Они солдаты, настоящие солдаты. Об этом говорит то, как они идут: молча, не смеясь, с прямыми спинами. Подбородки подняты. Глаза устремлены вперед, к концу улицы, к концу города и еще дальше, в темную ночь, из которой доносятся несмолкающие звуки грома.
Они идут по четыре в ряд, четверка за четверкой, во всю длину улицы, насколько мог видеть Дик. И рядом с каждой десятой четверкой мужчина в мундире, с пустым рукавом, приколотым к груди, с несгибающейся ногой – Дик знал, что это совсем не нога; лица у этих мужчин изуродованы и ужасны, как маски на Хэллоуин.
Очень долго шли мимо мальчики и изуродованные мужчины, шли туда, где гремел гром и в черном небе сверкали молнии, вспышки которых Дик Карр не мог видеть…
(И сон Дикара сменился пустотой.)
… И в пустоту сна ворвался гром, от которого сотрясалась земля. От него задрожали руки мамы, крепко обнимавшей Дика Карра, и ее тело, к которому лицом прижимался Дик. Краем глаза Дик видел булавку на груди мамы; булавка была продолговатая, с голубыми границами, и в ее центре две золотые звезды. И на флаге в окне теперь тоже две звезды.
Дик испуган, но не плачет. Он не плакал, когда его разбудила сирена, не плакал, когда они с мамой встали с постели и
