Но даже несмотря на все это, я не подозревал, что у Чарли и Лекса было прошлое, и его возвращение в ее жизнь фактически положит конец нашим отношениям.
Я пытался доверять ей, но когда почувствовал, что слабею, убежал. Как и в ночь благотворительного бала, я был слаб, и поэтому я сделал то, что всегда делал, когда мне было страшно — я посетил своего дилера. Один, в темноте, я делал линию, разговаривая с Челси. Я рассказывал ей о своих страхах, говорил, что скучаю по ней, что люблю ее. Я молился о чуде, что ее на самом деле нет, что я живу в гребаном кошмаре и могу проснуться в любой момент.
Эти молитвы не были услышаны, а кошмары только начинались.
Я не был глупым. Я знал, что Чарли предала меня. И в какой-то больной и извращенной манере я думал: пусть она сделает это, пусть он причинит ей боль, и тогда она увидит его таким, какой он есть на самом деле. Лекс Эдвардс — не тот человек, которого она оставила в школе, его нарциссическая черта в конце концов будет обнаружена, и он сломает ее так, что она не сможет его простить.
Когда она сказала, что едет в Хэмптон, я хотел причинить ей боль — эта часть меня преследует по сей день. Мой дилер только что получил свежую партию, и время было идеальным, потому что у меня не было другого способа сбежать. Я был на грани того, чтобы сделать что-то, темные вещи, которые я позволил своему воображению придумать, но было похоже, что кто-то присматривает за мной, удерживая меня от разрушения всего.
Я привел себя в порядок настолько, что поехал в Хэмптон, готовый бороться за то, что принадлежит мне, пока мне не позвонила мама и не заставила меня вернуться в Южную Каролину, потому что родители Челси покончили с собой. Измученные смертью своего единственного ребенка, они приехали на то же место, где погибла Челси, и съехали на своей машине в озеро, утонув мгновенно. Это случилось двенадцать лет спустя — в тридцатый день рождения Челси.
Это потрясло общество, и кошмары начались снова.
Я выходил из-под контроля.
Дни превратились в ночи, а ночи — в дни.
Я знал, что не должен был отпускать Чарли, когда она вернула мне кольцо, но я был под таким кайфом от кокса, что уже не понимал, что происходит.
Я скучаю по Челси. Боль чертовски невыносима.
Кошмары мучают меня, пламя видно, а легкие болят от того, что я выкрикиваю ее имя.
Жизнь превратилась в сплошное пятно. Я потерял работу в Нью-Йорке, и мой домовладелец выселил меня. Моя мать умоляла меня остаться с ней. Я официально опустился на самое дно, меня ждал фатализм.
Мне нужно было сбежать от своего наркодилера — пока он поставлял наркотики, я их принимал.
Переезд через всю страну был лучшим решением, которое я мог принять для себя, — понежиться на солнце, вернуться к серфингу и другим видам спорта на свежем воздухе, которые я любил. Калифорния была решением.
У Вселенной были другие идеи, или, возможно, это была судьба. Чарли? Живет в Лос-Анджелесе? Вы можете представить мой шок. Знаки были налицо — мы должны были быть вместе. Мне просто нужно было убедиться, что на этот раз я не облажаюсь.
И вот я здесь, сегодня, ровно через восемь месяцев после гала-вечера, когда я в последний раз прикасался к ней. Моя великолепная Чарли. Она сияла в своем черном платье без бретелек, и каждая часть меня сломалась, как только мы прикоснулись друг к другу. Ее улыбки было достаточно, чтобы стереть всю мою плохую историю, достаточно, чтобы заставить меня поверить, что нам суждено быть вместе.
Достаточно, чтобы я сказал ей, что все еще люблю ее.
Она сказала мне, что любит своего мужа, но я не поверил этому ни на секунду. Было слишком много пауз, и я знал Чарли лучше, чем кто-либо другой — ее брак разваливался. Стали распространяться слухи о том, что Лекс Эдвардс трахается со своей молодой помощницей Монтаной Блэк. Возможно, мне не следовало ничего рассказывать коллеге, которая работала в нашем отделе «сплетен». Но, тем не менее, жизнь Чарли рушилась, и ее нужно было спасать.
Проблема была в том, что я позволил своей неуверенности в себе ослабить ее позиции, умоляя ее оставить его ради меня. Каждая частичка меня молилась о чуде, но оно не приходило. Вместо этого она вернулась в его объятия, а я вошел в тайник другого дилера после трех месяцев чистоты.
Я встаю с кровати и подхожу к своему шкафу. За моими спортивными куртками есть небольшое углубление в стене. Я тянусь туда и вытаскиваю фотографию Чарли, которую я сделал, когда мы были вместе, голые, разложенные на моей кровати. Похоть в ее глазах, то, как она умоляла меня трахнуть ее, я чувствую, как мгновенно твердею. И с этим я снова тянусь в полость и вытаскиваю единственное, что я обещал себе не делать, единственное, что я боролся с собой, чтобы больше не делать, я вытаскиваю ее трусики, те, что я украл из ее дома несколько месяцев назад.
Я борюсь со своей моралью. Я знаю, что это неправильно, но наваждение овладевает мной, и поэтому я тяну их к своему носу и вдыхаю запах.
Запах, принадлежащий Чарли.
Как укол морфия, он проникает в меня, разжигая мои чувства, мою жадность и мою похоть — все то, что я обещал себе не позволять чувствовать. Сегодня вечером я снова проберусь к ней, чтобы еще раз посмотреть на нее.
Он в Лондоне.
Я буду в безопасности.
Я смогу защитить ее.
Еще одна ночь, и я обещаю остановиться.
Еще одна ночь.
Но я ошибаюсь.
Вторая глава
Громкий стук в дверь пробуждает меня от глубокой дремы. Я переворачиваюсь, чтобы посмотреть на часы — семь часов.
Кто, это черт возьми?
Я энергично тру глаза, воспоминания о прошлой ночи мелькают передо мной, напоминая мне, почему я до предела измотан.
Слабый свет проникал в комнату. Ее силуэт дразнил меня, и мое сердце стучало так громко, что я был уверен, что оно выскочит из груди. Она подняла блузку на плечи. Черт, это было оно. Это было то, чего я так долго ждал. Ее руки потянулись к нижней части майки, скользнув по ней чуть выше живота, пока она не остановилась. Она сосредоточилась на чем-то другом. Подойдя к тумбочке, она улыбнулась, приложив телефон к уху.
Час спустя я все еще сидел за кустами, раздраженный продолжительностью разговора. Без сомнения, она говорила с ним. Чертов мудак, не может оставить ее в покое даже на час. Учитывая, что он приехал в Лондон на ежегодную конференцию, можно подумать, что он весь в делах.
Ее движения изменились, и моя скука сменилась любопытство. Я навел бинокль, надеясь увидеть продолжение того, ради чего я сюда приехал. Вместо этого я увидел, как медленно опускаются жалюзи, закрывая мне обзор, и она пропала из виду.
Черт возьми!
Я в расстройстве пнул камень рядом с собой — глупое решение, так как боль рикошетом отдалась во мне. Боже, ты гребаный неудачник, Джулиан. Как и в любой другой раз, когда я делал это, вожделение вскоре было побеждено чувством вины. Я был больным ублюдком, и я знал, что единственная причина, по которой я позволял себе это делать, заключалась в том, что это заменяло мне зависимость от кокаина.
Конечно, преследование Чарли было более здоровым, верно?
Это был мой извращенный способ оправдать то, что, как я знал в глубине души, было просто неправильно.
Я слышу голос из коридора, и он кажется мне смутно знакомым. Спотыкаясь, я подхожу к двери в одних трусах и женской кофте. Когда я заглядываю в глазок, я вижу лицо. Тощее, со странными пятнами тут и там. Я протираю глаза — не может быть, это не тот, о ком я думаю.
— Давай, дядя Джулс, открой эту чертову дверь!
Вы, должно быть, шутите.
Неохотно я открываю дверь Тристану, моему племяннику.
— Тристан? Почему и какого черта ты здесь делаешь?
Он врывается, бросая свой вещевой мешок на пол и аккуратно ставя небольшую сумку, которая была перекинута через плечо, на кофейный столик. О, блядь, нет, вещевые мешки никогда не являются хорошим знаком. Это признак бродяги, который ищет, где бы остановиться. Он не может остаться со мной. Я кочевник, рожденный бродить по земле в одиночестве. Мне нравится мир и покой. Я не могу позволить ребенку жить здесь.
