одним коротким словом «футбол»! — смеюсь я. — И как всегда, в этом году церемонию открывают прошлогодние номер один и номер два! Главный победитель и тот, кто ему проиграл! Точнее, его голова, и все вы прекрасно знаете о том, что будет дальше!
Мне приносят огромный холодильник. Я его открываю. Достаю оттуда голову. Это голова проигравшего с прошлого года. Её я устанавливаю на специальный постамент. За мной пристально наблюдают глаз камеры на плече оператора Джимми и миллионы, миллиарды зрителей, которым транслируется это зрелище.
— А теперь поприветствуем победителя прошлого года! Кто помнит, как его зовут?
— Большой папочка! — кричит толпа, расположившаяся в нескольких метрах от земли.
— Пр-р-равильно! — отвечаю я заведенной толпе, и в этот момент за моей спиной открывается дверь холодильника, откуда кое-как выходит гнилушник, управляемый маленькой девочкой в розовом платьице и плотной курточке поверх. — Поприветствуем Доченьку, которая в прошлом году показала великолепные способности к управлению некогда живым организмом! — сообщаю я, после чего обращаюсь уже к оператору: — Джимми, пойдем за мной, чтобы лично поприветствовать юную особу, что показала всему миру, как можно рубить и кромсать и при этом быть маленькой девочкой! — и конечно же, этот белесый, противный, мерзкий во всех отношениях тип тащится за мной, даруя одним только внешним видом энтузиазм и вдохновение работать.
— Здравствуй! Как твои дела?! — обращаюсь я к той, чей псевдоним Доченька. — Ты подросла за прошедший год! А вообще, я удивлен, что ты не принимала в этом году участие! Почему ты не привела Большого папочку?
— Потому, что он теперь работает в другом месте! — девочка мило улыбается на камеру, и от этого не по себе. — Потому, что лучше уйти победителем и остаться таким навсегда, чем скатиться, как тот, чья головешка сейчас находится во-о-он там! — она указывает пальчиком в сторону установленной мной на постаменте головы, и если бы это была взрослая девушка или женщина, которая выбрала себе такой, достаточно странный сценический образ, было бы не так жутко, а тут аж дух захватывает! И тот холод, та злость в глазах просто обескураживают своим наличием в столь крохотном теле… Но есть кое-что еще, что пугает не меньше: Доченька понимает, что делает, и получает от этого удовольствие.
— Ладно-ладно! Я не стану допытываться, чем же теперь занимается Большой папочка! Да и наши зрители уже ждут и с трудом остаются на местах! Уверен, все хотят увидеть полет головы! А если твой трупан сможет разбить её при ударе… ты навсегда останешься в сердцах наших зрителей! — произношу я и наблюдаю за тем, как девочка проводит язычком по губам, чтобы сказать следующее:
— Ты, Мейсон, читаешь мои мысли! У меня кое-что припасено специально для этих нужд!
Девочка управляет своим папочкой при помощи пульта. Её небольшие, но очень ловкие пальчики искусно передают гнилушнику все команды, и тот их выполняет, занимая место для удара. Джимми снимает это, бегая вокруг как заведенный или так, словно ему задницу намазали «звездочкой».
Девочка с псевдонимом Доченька разгоняет своего трупана. Тот пробегает несколько метров и замирает на месте, далеко заведя ногу назад для удара. Далее девочка нажимает на пульте на какую-то кнопку, и происходит следующее: из пятки Большого папочки начинает валить огонь и дым, благодаря этому нога сдвигается с места и направляется к голове.
Спустя секунду: треск, гнилушник взлетает вслед за ногой, делая смачное сальто в сопровождении костей, мозгов, стекла и пластика головы прошлогоднего номера два. Большой папочка взлетает над землей под действием турбонаддува как прекрасная, смертоносная, ужасная птица, в обрамлении небольших частичек того, что еще год назад позволяло трупану двигаться, принимая радиосигналы с пульта управления.
— Ух! Них… рена себе! — с трудом успеваю заменить слово на более предпочтительное для цензуры, при этом в голове звучит: «Значит: смерть, жестокость, секс и наркоманию по ТВ пропихивать можно, а мат — не-е-ет! Мат совращает это общество до убийств, употребления и блядства! Конечно!»
Турпан делает живописное сальто, приземляясь на одну ногу и коленом упираясь о землю. Доченька быстро отклоняет стики и жмёт на кнопки, чтобы её игрушка резко подняла голову и посмотрела прямо в камеру.
Джимми ловит это действие, давая мне повод его похвалить, даже несмотря на мою лютую к нему ненависть, вызванную внешним видом.
— И этим прекрасным кадром нашего Джимми мы начинаем ежегодную битву! — кричу я голосом, полным торжественности, и в этот момент с краев арены, по кругу, появляется бесчисленное количество бенгальских огней, которые искрят во все стороны, делая представление открытия каким-то магических действием поклонения хтоническому богу.
Доченька удаляется туда, откуда пришла. Эта маленькая особа получила не только свои славу и почет, она также получила свои деньги, которые заработала честным трудом… Хотя мне сложно говорить о честности в таком деле, как бои гнилушников, особенно с учетом наличия продажных боев там, где жребий распорядился самым не гуманным образом.
— Ну что ж, дамы и господа! Мной уважаемая публика и те, кто смотрят нас по ящику! Делаем небольшой перерыв и начинаем столкновение интересов, битву уже не живых! И спустя несколько минут вы увидите противника Хирурга! У-у-у! Я вам обещаю, зрелище будет незабываемым! — обращаюсь я к камере, которую на своем плече, упираясь жирной щечкой, держит оператор Джимми, который мозолит мне глаза и вызывает такой поток негатива, который достаточно неплохо позволяет вести нынешнее представление.
Парень жмет на кнопку и одновременно с этим кивает мне — это условный сигнал о том, что теперь можно расслабить лицо и перестать лучезарно улыбаться. Как только это происходит, мне автоматически становится легче. Как только лицо расслабляется, я чувствую, насколько устал от этой работы, и это паршивое чувство, потому что я сам все создал.
— Ладно, парень, нам надо подняться в комментаторскую, потому что здесь за всем наблюдать будет опасно, но если ты хочешь, можешь остаться и попробовать поснимать уникальные и крайне редкие кадры. Опять же, за твою сохранность я отвечать не стану. Это твой личный выбор, — произношу я уставшим голосом.
— А знаете, мистер…
— Просто Мейсон…
— А знаете, мистер Мейсон!.. — произносит он, и я чувствую, как зубы соскребают друг с дружки верхний слой эмали. — Я останусь! Я не сыкло и хочу получить в свое портфолио уникальные кадры… В принципе, только поэтому я и согласился работать с таким моральным уродом, как вы.
На его лице раздражающая меня милая улыбка, которая плохо сочетается со сказанным.
— А вот это мне нравится! — отвечаю я. — Твое отношение ко мне и твоя внезапная честность мне нравятся, Джимми! Я даже готов поставить
