Я курил марихуану и жевал кат не из любопытства: они были моим входным билетом в мир наркоманов. Только с их помощью я мог вблизи увидеть и торговлю наркотиками, не объясняя, почему интересуюсь этим.
С героином, самым опасным из одурманивающих ядов, я впервые столкнулся в Соединенных Штатах. Всю ночь я пытался помочь лаборанту маленькой аптеки справиться с ужасом, в который его повергала тьма: восемнадцатилетний паренек, почти ребенок, царапал ногтями стену, всхлипывал и бредил самоубийством. За одну лишь порцию наркотика он мог бы, пожалуй, убить мать, обокрасть товарища, продать брата. Успокоился он, только когда где-то по соседству раздобыл щепоть белого порошка, развел его в ложке воды и шприцем ввел жидкость в предплечье.
В этот момент я не знал, что делать: вырвать ли яд из его рук или пытаться подействовать на него убеждением. В конце концов не оставалось ничего иного, как смотреть. Наркоманов нельзя спасти, пока они сами не захотят, чтобы кто-нибудь им помог.
Несколькими месяцами позднее я столкнулся с оптовой торговлей наркотиками, сойдя с парохода в столице Кампучии Пномпене через неделю после свержения принца Сианука.
На пятый день своего пребывания в Кампучии ранним вечером я отправился к Ангкору, самому знаменитому из мертвых городов Азии. Наш шестиместный «пежо» вместил семнадцать пассажиров — руки и ноги торчали изо всех окошек. Один из них, бродяга-американец, рассказывал мне о самолетах, набитых наркотиками, о маковых полях. В его рассказе не было ничего необычного: путники, у которых нет ни гроша, всегда обмениваются информацией о ловушках и приманках предстоящей дороги, о дешевых ночлежках, возможностях заработать и о злых чиновниках. Тогда-то я и услышал впервые название «золотой треугольник». Я представлял себе таинственный, малоисследованный уголок земли, некую заповедную вотчину тайных служб и наемных «личных» армий. На прощание мой случайный попутчик дал мне несколько адресов в Бангкоке и Вьентьяне, где я смогу узнать о наркотиках более подробно. Кстати, добавил он, там можно и хорошо заработать.
За одиннадцать лет эти адреса в моей записной книжке пожелтели. В «золотой треугольник» я тогда не попал: вьетнамская война была в самом разгаре, и правительство Таиланда отказывало в визах гражданам социалистических государств. Но я не забыл об этом глухом уголке нашей планеты и в глубине души надеялся когда-нибудь попасть в те места на южной границе Китая, где Гималаи переходят в бесконечные горные цепи, в царство мака.
Портрет убийцы
Мир наркотиков полон подводных рифов и опасностей. За последние четыре года только в неспокойных районах на севере Таиланда погибло двадцать четыре журналиста разных национальностей. Трупы некоторых со следами пулевых ран были найдены, остальные навсегда сгинули в безмолвных, непроходимых джунглях. В газетах, для которых они работали, появились краткие некрологи — их обычно помещают в разделе хроники. Никого это особенно не взволновало: смерть — обычное следствие репортерского риска, если журналист стремится добыть материалы о повстанцах, воюющих армиях или контрабандистах, переправляющих наркотики. Опасность неотъемлема от его работы точно так же, как нерегулярное питание и случайные ночлеги…
Только семьи вспоминают о погибшем, да и то пока не подрастут дети и жена не выйдет замуж вторично. За покинутую пишущую машинку сядет кто-нибудь другой, шеф редакции предоставит возможность попытать счастья кому-то из многочисленных претендентов на место убитого: ведь ротационные машины требуют все новых сенсаций, телевидение и радио заглатывают фотографии, киносюжеты и сообщения телетайпа.
Мне вовсе не хотелось во время своего экзотического путешествия за наркотиками исчезнуть при загадочных обстоятельствах, и потому за месяц до отъезда в Юго-Восточную Азию, почти через двенадцать лет после своего первого посещения Кампучии, я проник в мир гангстеров, наемных убийц и тому подобных темных личностей, правда пока еще только как читатель. Перестрелка, дикие погони и почти шпионские приемы, когда наблюдаешь за ними с дивана, на котором я обычно валялся, читая, напоминают дешевый детектив. Они поражают своим неправдоподобием, как будто их сочинил плохой киносценарист; порой даже приходилось напоминать себе, что передо мной не уголовный роман, а описание подлинных событий. При всей своей увлекательности чтение старых репортажей должно было ознакомить меня с той реальной средой, в которую я вскоре попаду. Я штудировал их почти как инструкции, надеясь, что чужой опыт поможет мне разобраться в законах международной торговли наркотиками, чьи нити тянутся из нищих стран «третьего мира» к богатейшим метрополиям Западной Европы и Соединенным Штатам.
— Как вы думаете, вы уже стали легендой? — спросили журналисты в начале 70-х годов пухленькую длинноволосую девушку с грубым, хриплым голосом.
— Легендой в двадцать шесть лет? Что я тогда буду делать весь остаток жизни? — рассмеялась Дженнис Джоплин, самая яркая звезда блюза со времен Бесси Смит.
Однако остаток жизни продлился всего год и действительно превратил техасскую девушку с круглым, почти детским лицом в легенду. Ее грубоватый, пожалуй, даже немелодичный голос проникал в самые глубины души. Она пела блюз так, что слушатели не могли сдержать слез, выкрикивала и выплакивала в микрофон хватающие за душу хриплые звуки, тосковала и тут же смеялась, как человек, у которого больше нет слез. И публика орала и плакала, захваченная красотой ее печали и самозабвения.
Последний день своей жизни она провела на студии звукозаписи в Лос-Анджелесе. Записывала долгоиграющую пластинку со своим новым оркестром «The Booge Rock Group». Десять часов непрерывного напряжения вымотали всех, и потому на следующий день оркестранты загорали на солнышке возле гостиничного бассейна. Лишь к вечеру кто-то вспомнил о певице.
Обычно Дженнис Джоплин до конца выкладывалась на концерте, а после него стремилась к уединению. Курила одну сигарету за другой, бутылка виски стояла рядом. Но такое затворничество никогда не длилось слишком долго. Обеспокоенный долгим отсутствием Дженнис, Джон Гук, тромбонист группы, позвонил ей из холла, но телефон молчал. Тогда Джон поднялся наверх и стал дергать ручку двери. Изнутри торчал ключ. В конце концов дверь взломали. Певица с почти детским лицом, получавшая тридцать тысяч долларов за один концерт, лежала на постели в тонкой ночной сорочке. Она была мертва. На коврике у постели валялся пустой шприц, а в мусорной корзине — окурок марихуаны. И без вскрытия врачу нетрудно было установить причину смерти, стоило лишь приподнять неподвижное веко: героин.
