и политическими деятелями того времени. Особенно с графом Витте, который получил этот титул непосредственно после возвращения из Америки. Он был назначен председателем первого конституционного кабинета и принял на себя дело установления новых форм организации управления империей. Он начал свое трудное дело с приглашения в Петербург лидеров либеральной и умеренно-либеральной партий, которые в то время находились на конференции в Москве и с помощью которых он надеялся выполнить порученное ему дело. Среди них находились князь Львов (позже глава первого Временного правительства 1917 года), князья Урусов и Трубецкой, господа Гучков, Стахович, Родичев и Кокошкин, который был убит большевиками в 1918 году. Целью графа Витте было разработать совместно с ними правительственную программу и убедить некоторых из них присоединиться к его кабинету. В ходе этих переговоров я принял на себя энергичную защиту перед императором идеи образования жизнеспособного правительства, составленного из людей, искренно расположенных и способных воплотить в жизнь конституционные реформы, изложенные в Манифесте, в целях ограничения влияния крайних элементов и сопротивления тем чрезмерным требованиям, которые предъявлялись революционерами. Среди лиц, приглашенных графом Витте, я имел несколько личных друзей, и я энергично убеждал их согласиться работать с графом, но, к несчастью, этот проект, который казался единственно возможным в то время, потерпел неудачу. Ни одно из лиц, приглашенных графом Витте, не согласилось сотрудничать с ним; политические страсти были слишком напряжены и партийная тирания слишком сурова, чтобы можно было бы с их стороны получить правильное решение. Я считаю даже теперь, что их отказ поддержать графа Витте являлся тяжелой политической ошибкой и большим несчастьем для России, так как этот отказ поставил его перед необходимостью ориентироваться в сторону реакционных и узко-бюрократических элементов для образования своего кабинета, — элементов, которые были совершенно непопулярны в стране и неспособны сообщить кабинету необходимую устойчивость перед лицом грядущей Думы.
К концу моего пребывания в Петербурге положение не изменилось в благоприятную сторону: опубликование Манифеста сопровождалось в провинции целым рядом беспорядков и антиеврейскими погромами. Эти события застали врасплох графа Витте и вызвали непосредственно принятие контрмер при дворе. Реакционная партия использовала случай, чтобы поднять голову и попытаться возобновить свое влияние на императора. Между этой партией и графом Витте завязалась ожесточенная борьба. После опубликования Манифеста 17 (30) октября граф Витте ожидал проявления взаимной уступчивости в различных общественных кругах, но вместо этого он сам оказался предметом жестоких нападок со стороны крайних правых и левых и объектом полного равнодушия со стороны умеренных либералов. Когда я покидал графа Витте, чтобы отправиться в Копенгаген, был поражен пессимистическим характером следующего его замечания: «Манифест 17 октября, — сказал он, — предотвратил немедленную катастрофу, но он не явился радикальным лекарством в создавшемся положении, которое до сих пор остается угрожающим. Все, на что я могу надеяться, — это сохранить положение без больших потрясений до открытия Думы, но даже в осуществлении этой надежды я не могу быть вполне уверен. Новый революционный взрыв представляется всегда возможным». Подобный пессимизм со стороны столь энергичного человека мог поразить не только меня; он находил объяснение исключительно в том глубоком разочаровании, которое Витте испытал в связи с непосредственными результатами издания Манифеста и сверх того — в отсутствии сочувствия со стороны либеральной партии, которое он не мог предвидеть; на это сочувствие он возлагал большие надежды. Участие, которое я принял в переговорах с умеренными либералами, сделало вполне естественной вероятность моего назначения на пост министра иностранных дел в кабинете, который мог бы образоваться при их участии. Император, который в то время казался весьма искренно расположенным к идее образования такого кабинета, благожелательно относился к моей кандидатуре. Принимая меня на прощальной аудиенции, он говорил мне, что граф Ламсдорф — типичный функционер старого режима — не мог и не хотел приспосабливаться к новому порядку вещей и вынужден будет уйти в отставку перед открытием Думы. Он указал также, что имеет в виду меня в качестве преемника графа Ламсдорфа. По возвращении в Копенгаген, я внимательно следил за развитием событий в России и все больше и больше убеждался, что дело движется к кризису. Граф Витте встретился с чрезвычайными затруднениями, и ни для кого не было секретом, что император, несмотря на свое признание чрезвычайных достоинств этого государственного человека, был тем не менее не способен победить чувство недоверия и недоброжелательности, которое столь долго питал к этому министру. Граф Витте, со своей стороны, с трудом скрывал свое нерасположение к наследнику Александра III, при котором он успешно работал и полным доверием которого пользовался. Я попытаюсь позже наметить главные черты характера графа Витте. Он, несомненно, был большим государственным деятелем, даже гениальным, но его суровый характер в тот критический момент, который переживала Россия, являлся причиной неудач перед лицом тогдашних событий. Одной из причин, и не последней, неудач его карьеры была полная противоположность между ним и его монархом. Дело было в том, что Витте настаивал перед императором, ввиду событий, на быстром даровании реформ, что казалось в то время единственно целесообразным. Либеральные идеи одно время имели успех при дворе, но постепенно реакционная партия возобновила свое прежнее влияние на Николая II, и для нее не составляло труда восстановить царя против Витте. Она намекала, что граф Витте, как человек честолюбивый, стремится к уничтожению монархии и к провозглашению себя президентом Российской республики. Я имею основание думать, что император неизбежно все больше и больше склонялся доверять этим инсинуациям. Со своей стороны, я совершенно уверен в добром желании и честности усилий графа Витте в стремлении разрешить проблему без ущерба для монархического принципа или династии, и даже больше того, без ограничения императорских прерогатив, несмотря на то, что это казалось неизбежным ввиду дарования конституционной хартии. Тогда я вновь прибег к дружескому расположению ко мне вдовствующей императрицы, которая продолжала жить в Копенгагене. Моей целью было предрасположить императора отнестись с доверием к графу Витте и оказать ему полную поддержку в осуществлении им его программы. Несколько писем такого рода были написаны императрицей своему сыну, но, видимо, они не имели успеха. Сам граф Витте не только полностью осознавал трудности своего дела, но все меньше и меньше был уверен в возможности довести его до успешного конца.
Манифест 17 октября, если бы он был принят шестью месяцами ранее, как спонтанный акт, вызванный собственным чувством справедливости царя, мог бы, по мысли Витте, успокоить недовольные элементы; но случилось так, что этот акт рассматривался революционной партией как вынужденный поступок императора, вызванный всеобщей стачкой. Эта партия открыто заявляла свою не удовлетворенность уступками, уже сделанными императорской
