Читаем без скачивания Галактический конвой - Билл Болдуин

Машинально отвечая салютующим часовым, Брим пересек вестибюль и подошел к лифтам у дальней стены. Еще несколько циклов спустя он переступил порог своего временного жилища. Действительно, над койкой светился индикатор связи:

ВАМ ПОЧТА… ВАМ ПОЧТА…

Он закрыл за собой дверь и уселся за крошечный стол, составлявший вместе с ободранным креслом всю меблировку комнаты. Почти мгновенно над поверхностью стола возник шар голографического дисплея, наполнившийся строчками иероглифов — перечнем корреспонденции, пришедшей за сегодняшний день. Брим довольно улыбнулся и выбрал строчку, гласившую:

«Л-т И. Ф. Марго Эффервик, @Адмиралтейство, Авалон, 19-993.367».

Иероглифы на дисплее сразу же сменились водопадом тяжелых золотых кудрей и сияющей улыбкой. Да, Марго Эффервик во всех отношениях была настоящей принцессой. Высокая, горделивая, с правильными чертами лица, полными влажными губами, чувственными тяжелыми веками и совершенно очаровательной привычкой хмуриться, улыбаясь. Лицо ее казалось болезненно бледным, только на скулах розовел легкий румянец. У нее была маленькая грудь, ужасно узкая талия и потрясающие длинные ноги. Вилф Брим не знал женщины прекраснее.

Не довольствуясь однообразной придворной жизнью. Марго служила в разведке, на ее счету числилось несколько отчаянно дерзких, смертельно опасных и, к счастью, довольно успешных операций на планетах Облачников. Теперь же, подчинившись — неохотно — личному приказу Императора, она оставалась на Авалоне, продолжая руководить небольшим, но весьма эффективно действующим разведотделом Адмиралтейства. По крайней мере жизни ее ничего больше не угрожало. Жизнь ее имела слишком большую политическую ценность, чтобы рисковать ею.

За спиной Марго на фоне хмурого серого неба красовались авалонские деревья в ярком осеннем наряде. Когда принцесса заговорила, голос ее звучал ровно и негромко.

— Я хорошо потрудилась сегодня на благо Империи, мой милый, — начала она. — Поэтому отправилась домой пешком и могу улучить несколько минут для письма тебе. — Марго улыбнулась и подняла подернутые мечтательной дымкой глаза к небу. — Авалон еще не свыкся с мыслью о скорой зиме. Тротуары завалены палой листвой, и дождь моросит то и дело.

Она зажмурилась и улыбнулась.

Заходят звезды, гаснут окна, фонари,Оделись улицы в туман и сырость.Осенний день, что так недолог, — посмотри…

Лицо ее просветлело.

— Нет, это не моя осень, Брим, — произнесла она. — Во всяком случае, не тогда, когда я вспоминаю тебя. Наверное, «Ода Осени» Ансхельма будет сейчас уместнее.

Пора туманов, листьев золотых.Дыханье неба как объятья горячо.Я замираю от блаженства в них,И гроздь созревшая ложится на плечо…

Марго медленно покачала головой.

Пусть вечно реет надо мнойТвой дух в моем пути суровом.Что мне весь мир с его враждойПеред твоим единым словом!

Брим нахмурился. Кто написал эти, последние строки? Бартон?.. Боурон?.. Ах да: Байрон! Ну да, точно он. Джордж Байрон, малоизвестный поэт из давным-давно забытой звездной системы. Только его стихи и пережили его самого и всю их цивилизацию. Он скорбно вздохнул. Все проходит; остается одно искусство — так любила повторять Марго. Мечтательно улыбаясь, он вспоминал старомодную любовь к стихам, к почти забытому искусству, что сблизила их тогда, в прокуренной кают-компании старого доброго «Свирепого». Казалось, с тех пор миновали миллионы лет. Немногим из экипажа «Свирепого» посчастливилось пережить бой у планеты Ликсор в девяносто девятой провинции.

— О Вилф, как я скучаю по тебе сегодня, — продолжала Марго. — Не так, правда, как сразу после разлуки — вот тогда это было действительно невыносимо. — Внезапный порыв ветра поднял в воздух ворох листьев, и она машинально поправила рукой сбившуюся прядь. — Но даже теперь, полгода спустя, самое теплое воспоминание в моем сердце — это ты. И никакие местные политиканы ничего не узнают о нас; это мой тайник, убежище, где я могу спрятаться в любую минуту.

Пошел дождь, и Марго ниже надвинула капюшон форменной куртки.

— Я могу возвращаться домой с работы несколькими дорогами, — продолжала она. — Обычно я выбираю ту, что идет по мосту через Брокс. Ты знаешь этот район: узкие улицы, высокие красивые дома. Но сегодня вечером я пошла мимо Лордглен-Хаус, который всегда напоминает мне о тебе — тот бал, что давали в честь… — Ее смех искрился словно звездный свет. — Надо же, забыла. В общем, в честь кого-то ужасно важного. Но главное — там был ты; правда, дождаться конца бала тебе так и не удалось. Бедненький Вилф! Надеюсь только, моя постель была тебе хоть каким-то утешением…

Она вдруг покраснела.

— Мне кажется, что Гол'ридж написал свою «Ристобель» обо мне: такой, какая я была в ту ночь — в нашу ночь. Помнишь?

Перед тобой, под взором нежным,Я молча сбросила одежды.Упали шелковые ткани…Я слышала твое дыханье.О милый!Все мои движеньяЛюбовным дышат предвкушеньем,И тело, в ожиданьи страсти,Уже сдается сладкой властиТвоей любви, огня и силы…Приди ж на грудь мою, мой милый.

Все время, пока послание длилось на мониторе, Брим не переставал поражаться тому, что эта юная дама из высшего света — к тому же героиня войны — влюблена в него. Разумеется, она не принадлежала ему всецело. Положение в обществе накладывает определенные ограничения, и принцессе Эффервик предстояло вскоре исполнить свой долг, заключив политически важный брак с Почетным коммандером Роганом Ла-Карном, бароном Торондским. Точную дату их бракосочетания — имевшего честь состояться по личной инициативе Императора Грейффина IV — должны были объявить вот-вот.

И хотя Брим понимал — ему придется смириться с мыслью об этом браке, он давно уже оставил надежду забыть, что Ла-Карн тоже разделит ложе с Марго — пусть даже между ними нет никакой любви. Принцесса всегда давала Бриму ясно понять это. Например, теперь, сочинив в тиши своих посольских апартаментов послание столь эротическое, что он весь вспотел и едва не задохнулся. Брим уснул только после того, как прокрутил запись в пятый раз…

Когда на следующее утро старший стюард Гримсби, еще один член старого экипажа Регулы Коллингсвуд, привез их четверых на верфь, Флинн — едва недостроенный остов «Непокорного» показался в ветровом стекле глайдера — вытянул шею и заерзал в кресле.

— Что такое? — Он ткнул вперед длинным пальцем. — Что, во имя Вселенной, делает здесь этот тип?

У въезда на стапель какой-то долговязый человек поднимал на наспех привязанный к столбу флагшток большой голубой с золотом флаг. Брим мгновенно узнал этого человека, несмотря на то что в данный момент он стоял к дороге спиной.

— Это же Барбюс! — завопил рулевой, выскакивая из глайдера, не дожидаясь, пока Гримсби затормозит.

— Лейтенант Лэрим! — взревел старшина, отдавая честь. Ростом он вышел на добрый ирал выше Брима; голова его под форменной кепкой была совершенно лысой — и все же, несмотря на солидный вес, на теле его не нашлось бы и унции лишнего жира. Из других черт Барбюса стоило отметить орлиный нос, умные карие глаза и челюсть, о которую разбилось никак не меньше тысячи кулаков — без особого, надо сказать, для нее ущерба. При огромных ручищах и ножищах тело великана оставалось складным во всех отношениях. Он улыбался от уха до уха.

— Надо же, какой красавец наш «Непокорный», сэр! От носа и до кормы!

От глайдера к ним подошла Коллингсвуд, от которой не отставали Флинн и Урсис.

— Утрилло Барбюс, — прошептала она, удивленно качая головой, — я ожидала вас по меньшей мере через неделю. Мне казалось, вы еще в отпуске.

— Так точно, капитан, — согласился Барбюс, еще раз отдавая честь. — В отпуске-то оно, конечно, в отпуске. Но… Ну… Я вроде как подумал, что, может, вам четверым лишняя пара рук и не помешает — с новым кораблем-то. — Он пожал плечами и покраснел. — По правде говоря, устал я чтой-то от безделья, вот как… — Он отсалютовал Флинну и Урсису, потом мотнул головой в сторону корабля и завязал узел на флагштоке. — Вот я и решил, чего мне ждать, пойду-ка и запишусь сразу в новую команду.

Похоже, Регуле Коллингсвуд что-то попало в глаз. Она отвернулась, любуясь трепещущим на ветру полотнищем с изображением беспощадного ронделльского сокола, герба «Непокорного», а потом на мгновение прикусила губу.

— Очень красивый флаг, Барбюс, — произнесла она наконец, — и руки твои нам и впрямь будут очень кстати.

Урсис поцеловал кончики своих когтей и покачал тяжелой мохнатой башкой.