сугроб – на улицу.
Деревня манила и ждала его, стелясь запахами, зазывая звоном посуды и голосами людей.
Уверенной трусцой он двигался по деревне, чувствуя себя сусальным ангелом с ёлки, хоть и подросшим.
Разбираться с дверями и засовами Шмель обучился ещё в детстве. При встрече с любой преградой он попеременно использовал уже привычные ему навыки: надавить лапой ручку, поддеть приоткрывшуюся дверь когтями, а затем – носом. Либо, не слишком разбегаясь, а просто на ходу, боднуть дверь головой. Мягкий удар этот, при всей, казалось бы, неспешности Шмеля, обладал восхитительной силой.
Первым на его пути оказался дом Екатерины Елисеевны; в окнах его слышался женский смех, а пахло так, что у Шмеля закружилась голова.
…Сначала раздался стук калитки на улице – «…кто это? – спросила удивлённо бабушка Екатерина. – Алёшка, что ли?..», – затем скрип раскрываемой двери…
…Несчастные дочки Екатерины Елисеевны, не разобравшись в полутьме, вскочили на стулья и заверещали. Сама бабушка сидела к дверям спиною. Привыкнув к шумной дурости дочерей, она ожидала увидеть Алёшку в дурацком наряде, и никакого иного зла не ждала – что ещё могло быть злей её обрушенной жизни…
Но увидела – огромную снежную башку зверя.
Мощным хвостом Шмель сбивал подвернувшегося ребёнка с ног – что́ ему в тот вечер были предметы обихода, совки и метёлки, а также стоящие по лавкам вёдра и салатницы? Всё это шумно посыпалось и отчасти разбилось.
– …да боже мой, – всплеснула мягкими руками Екатерина Елисеевна, разглядев, наконец, гостя. – Это ж соседский пёс.
– Пёс! – повторили эхом её перепуганные великовозрастные дети. – Пёс!
…Через минуту все успокоились.
Дочери постепенно, будто сходя в горячую воду, спустились со стульев.
Екатерина Елисеевна протянула зверю блинок. Блинок исчез в благодарной пасти.
Дочери, чуть дребезжа, засмеялись. Каждая, не сводя со зверя глаз, потянула с праздничной тарелки ещё по блинку.
…Как его кормили!
С рук. Со сковороды. Из чугунка. Из салатницы. Из кастрюли. С пола.
Наконец, со снежного наста во дворе, куда ему выносили, сгребая с тарелок и плошек вперемешку жаркое, салаты и выпечку.
Шмель ел, как и положено отличному мужику: с яростью, не забывая при этом поднимать голову и благодарить ласковым взглядом из-под набрякших век и чуть торопливым полувзмахом хвоста.
Он явился к несчастным девушкам – как жених, которого они не чаяли увидеть.
И он был от них в совершенном восхищении. От их рук. Их причёсок. Их нарядов. Их обихода. Он целовал их то всех сразу, то по очереди.
Бабушка Екатерина Елисеевна давно отчаялась мечтать о внуке – а он взял и пришёл.
Причём так, как правильные мужчины возвращаются из походов и дальних командировок: в ночи, в снегу, нежданный, нежный и очень голодный.
Подперев лицо рукой, Екатерина Елисеевна любовалась на него.
В ночи, при всесторонней поддержке Шмеля, раскрасневшиеся девушки наконец-то доделали снеговика, и в этот раз – не поругались.
* * *
Отставной прокурор забрался в непроходимые леса потому, что хотел на старости лет избежать встреч с теми, кого ему довелось всерьёз обидеть при исполнении своих суровых обязанностей.
Он давно привык не сходиться ни с кем и лишней дружбы не искать. С местными жителями здоровался издалека.
Всегда задёрнутые о́кна в прокурорском доме даже формой были похожи на бойницы. В доме он держал несколько ружей.
Пока его псарня не слишком надрывалась, мне даже нравилось, что прокурор не слишком старается согласовать свой быт с жизнью соседей.
«…да, – будто говорил он, – я живу как живу, мои собаки брешут во все стороны, но они лают – в моём дворе, и ваши собаки имеют все основания лаять в ответ».
За несколько лет я так и не узнал, как прокурор выглядит вблизи. Супругу его я тоже видел только мельком.
Никто из деревенских с ними не общался. Гостей они не принимали.
В новогоднюю ночь прокурорская чета устроила у себя во дворе фейерверк на двоих. Удовлетворённые, они отправились выпить шампанского, на радостях забыв запереть дверь, которая в остальные дни и ночи была неизменно закрыта.
Менее всего ждали они в ночи гостей.
Дом их, словно бы на случай наводнения, имел высокий фундамент. Войдя, нужно было подниматься по высокой лестнице, которая приводила сразу в кухню. Кухня соединялась с залом. Посреди зала лежал огромный и дорогой ковёр.
Прокурор и его супруга сидели вдвоём за скромным столиком – два бокала, две красивые тарелки, ничего лишнего, – когда почувствовали, как по ногам пошёл явственный сквозняк.
– Дверь, – сказала супруга. – Дверь. Открылась.
Она всё ещё надеялась на разыгравшийся зимний ветер, хотя помнила, что никакого ветра на улице нет, – и прямо сейчас видела, как за окном, не кружа и не качаясь, валил тяжёлый снег.
Так долго готовившийся к этому дню, прокурор вздохнул и понял, что все его старанья оказалась тщетны. Он не обнаружил в себе ни малейших сил, чтоб подняться и взять ружьё.
На лестнице раздались быстрые шаги – видимо, шло сразу несколько человек. Входную дверь гости не закрыли.
Никакой сосед, зашедший даже без приглашения в новогоднюю ночь, не стал бы так делать.
Напротив, соседи, как бы заглушая своё стесненье, наверняка б уже прокричали бы снизу: «Хозяева! Это мы! На минутку!».
Эти же намеревались совершить короткий визит – и сразу уйти. Они знали: если дверь захлопнуть – придётся с ней на обратном пути возиться, теряя время. Опытные люди!
Прокурор вытянул свои длинные ноги и кивнул супруге.
«Прости, милая, но вот так. Я не смог тебя защитить. Однако мы прожили хорошую жизнь. Несмотря на то, что все эти годы я едва уделял тебе внимание. Была надежда исправить прежние ошибки, поселившись в новом доме. Но…»
Гости двигались молча и убеждённо. Шаги звучали всё ближе.
Супруга перевела умоляющий взгляд на мужа.
Он тихо положил рядом со своей тарелкой вилку, менее всего желая выглядеть в такую минуту нелепым.
На кухне грохнул кухонный столик с уже вымытой посудой.
«Какие всё-таки хамы…» – с лёгкой тошнотой подумал прокурор.
Взгляд его поплыл. Он почувствовал томительный приступ усталости, словно только что присел сто раз.
«Только бы не упасть в обморок, – попросил он самого себя. – Недолго осталось».
В проёме дверей показалась огромная башка.
«Зачем им собака? – была первая его мысль. – Что за маскарад?»
Но собака была одна, и с необычайной амплитудой размахивала хвостом.
Супруга приподнялась. Она улыбалась, держась при этом за сердце.
– …сейчас… разобьёт… вазу, – словно бы извиняясь, сказала она мужу, кивая на пса.
…Спустя полчаса Шмель, как всегда, не ожидая от мира ни подвоха, ни упрёка,
