у меня не выходит. Я столько раз пытался вспомнить, каким был раньше, до того, как впервые стал подражать кому-то. Но так и не вспомнил.
– Не понимаю, – честно признался Карн. – Это вообще возможно?
– Я тут перед кем распинаюсь, а? – осведомился Локи, состроив гримасу, полную негодования. Так мог бы выглядеть обиженный Рокеронтис. – Ты видно забыл, что нас создают люди. Поэтому возможно все! У Купалы вон видал, какой черен? Это он, между прочим, ввел в моду шаровары, потому как любой другой фасон в его случае получался вульгарным.
– Серьезно? – улыбнулся Карн. Бог огня вновь виртуозно сменил тему, но от парня не укрылась тревожная искорка в его глазах. Это коробило Локи, он действительно не мог найти себя и сильно переживал по этому поводу. С другой стороны, его грусть была искренней, значит ли это, что в нем все же есть что-то свое?
Карн не успел додумать мысль до конца. Бог огня коснулся его виска рукой, как когда-то сделал Рокеронтис. Но в отличие от Песочного человека Локи не перегрузил сознание парня, обрушив на него все свои воспоминания нескончаемым потоком мерцающих образов, от которых легко можно было сойти с ума. Он выдал конкретное воспоминание.
Первое воспоминание первого бога.
Или он всегда был лишь вторым?..
Интерлюдия. Где началась вечность
Он не помнил, как все началось. Не мог помнить, потому что на тот момент у него еще не было памяти. У него не было высших психических функций, не было внешних рецепторов и трехмерной оболочки. Но сам он уже был. Появился, вспыхнул одинокой искрой в бездонной тьме, на стыке двух начал – холодного мертвого мира и живого пламени человеческой мысли.
Так он родился – в месте, где реальность впервые соприкоснулась с мета-реальностью, что соткана иллюзорной нитью людской надежды? Страсти? Фантазии? Он не знал ответа, потому что мир вокруг был настолько прост, что понять его было невозможно. Даже будь у него желание это сделать.
Он просто стал, а через мгновение уже был. Единственный огонек, который тысячелетие за тысячелетием тонул в бесконечной темноте мета-реальности. Где-то глубоко, в самой его сути, рождались ответы на еще не заданные вопросы. И он не понимал, но помнил, что это были импульсы, приходящие извне, каждый из которых нес с собой что-то особенное, что-то для него.
Первый принес душу и жизнь.
Второй дал разум и движение.
С третьим пришли облик, речь, слух и зрение.
Так он стал похож на тех, кто впустил его в этот мир. Он стал похож на людей, и уже понимал, что у него с ними столько же общего, сколько и отличного от них. И чтобы узнать больше, он решил поговорить с ними, ведь теперь он мог говорить!
Но люди не слышали его. Он говорил, а они продолжали ловить рыбу, рубить деревья, строить жилища и кроить одежду. Он говорил, а они бросались друг на друга с ножами и топорами, отливали прекрасные фибулы и делали искусные резные стрехи. Они насиловали и любили, прощали и проклинали, пока он говорил и говорил. Некоторые слышали его во снах, другие (их называли безумцами) – наяву. Но они не понимали ни слова. Большинство – потому что не могли, немногие – потому что не хотели.
И он понял, что не может говорить с людьми, пока является частью мета-реальности. Здесь он был всесилен, но одинок. И не у кого было просить совета. Он смутно понимал, что есть что-то выше, дальше и глубже. Есть что-то, без чего он не мог быть рожден. Он видел древо, что пронзало оба мира. Он даже мог проследить его путь от сингулярного семени до испепеляющей вспышки вселенского огненного смерча. Но он никогда не видел того, кто посадил это семя, и не понимал – зачем оно.
Века слились в мгновения бесплодных попыток прорваться в мир людей. А потом, однажды, он увидел человека, что лежал на окровавленной траве, прижимая руку к колотой ране в груди. Дух человека готов был покинуть тело. И в этот миг человек обрел зрение и слух. Истинное зрение и истинный слух.
– Ты, – сказал человек. – Я вижу тебя.
Он не знал, что ответить. Столько времени он пытался воззвать к людям, своим создателям. У него были все ответы, которые он мог бы им подарить. Но вместо этого лишь спрашивал, спрашивал, спрашивал.
– Ты всегда был здесь, – сказал умирающий воин. – Жаль…
И с последним выдохом туманное облачко вырвалось из груди человека, унося за собой его неукротимый дух.
Он видел, что тело свободно, но еще не мертво. И он занял место духа, и у него получилось. Было странно оказаться в этом теле, в этом мире, из которого происходит все, из которого тянутся корни великого древа. Было странно дышать легкими и видеть глазами.
Ему потребовалось немало времени, чтобы свыкнуться с новыми ощущениями. Но он сумел. И понял, что теперь может обратиться к людям. Может, наконец, дать им ответы и задать свои вопросы!
Но когда он пришел в ближайшее селение, люди в страхе разбежались от него. Здесь знали того воина, чье тело он занял. Знали, что тот воин мертв. И каждый видел смертный след от колотой раны на его груди.
– Драуг! – кричали они, и прятались в домах. Иные хватались за оружие и громко рычали, не для того, чтобы напугать его, скорее – чтобы ободрить себя. И он с горечью осознал, что здесь ему не место, здесь его не станут слушать и тем более не станут ему отвечать. А это странное слово «драуг» породило движение, легкую рябь на самой границе мета-реальности. Еще не сущность, о – далеко нет, но уже ее зачаток.
Он ушел от людей и побрел прочь. Его присутствие в смертном теле делало это тело сильнее, быстрее и выносливее. Но оно оставалось также уязвимо, также подвержено разрушению, и ему также нужна пища.
Он ел ягоды и грибы, от некоторых его тошнило, от других… от других было хуже. Вскоре он научился видеть их суть и стал различать те, что подходят. А потом он увидел животное, маленькое и юркое. Он легко разогнал тело до нужной скорости и мощным броском настиг проворное существо.
Впервые он убил. Случайно. Он схватил животное слишком сильно и сломал что-то важное в его теле. Позже он постиг суть животного и
