сторону открытой двери что-то вроде: «ваш подвал затопило» и, пошатываясь, пошла домой.
Дома, не раздеваясь, она рухнула на кровать и повалилась в тяжелое, сумрачное забытье.
Тревожные, призрачные и рваные лоскуты сна наслаивались друг на друга, сбивались в кучи и рассыпались. Совершенно не ясно, откуда взявшиеся яростные сцены средневекового сражения, где тяжеловесные рыцари на громадных конях бились с серыми монахами, перемежались с видами старинного города, высокие шпили которого дерзко пронзали серое небо.
И над битвой, и над городом плыла, то появляясь, то исчезая, надпись, выписанная четкими готическими буквами, как это бывает на строгих старинных гравюрах. Надпись клубилась и завивалась в тревожные, змеиные кольца, не раскрывая ни своего смысла, ни причины, по которой она проявлялась снова и снова в сознании Василисы.
Глава 4
Три дня прометалась Василиса в горячечном бреду. И только на четвертый адское кружение болезненных снов прекратилось, и Василиса, наконец, открыла глаза.
Вязкая серость плыла за окном. И из-за этой серости сложно было понять, в какое время суток выкарабкалась из болота снов Василиса. Голова гудела, мысли путались. Одежда засохшими, бурыми струпьями обвивала тело.
На стуле, придвинутом к кровати, стояла кружка с каким-то странным варевом. То ли компот, то ли кисель — Василиса так и не поняла, но потянулась к кружке какой-то не своей рукой, удивляясь тому, что эта, не своя рука, ее слушается.
«Слава богу! Очнулась голубушка!», — с уютным и распевным оканьем произнес кто-то из дальнего угла комнаты. Василиса тяжело приподнялась на кровати и увидела сидящую в дальнем кресле маленькую, сгорбленную старушку. Старушка искристо расплывалась в не до конца еще проснувшихся глазах Василисы и никак не желала приобретать четкие очертания.
Обозначилась она, собралась из мерцающих точек только после того, как подобралась, суетливо выплеснулась из кресла и, семеня короткими ногами, подошла к кровати. Наконец, Василиса ее узнала.
Старушку за глаза все звали «Чокнутой Баб Мартой». Баб Марта была бодрой еще старухой, неизвестно откуда взявшейся в этих краях, но уже довольно долго в них обретавшейся. На что она жила, чем занималась? — никто не только не знал, но даже и не интересовался. Чокнутой же ее прозвали не столько из-за странных одеяний — стоптанные валенки в любое время года, шесть разномастных кофт, надетых одна на другую; невнятное, серой масти платье; множество янтарных бус и массивные, темные кольца на скрюченных артритом пальцах — сколько из-за вечного скорострельного бормотания, к которому никто никогда не прислушивался, потому что у Баб Марты, видимо, не было цели донести до кого-либо свои мысли.
Простонародное оканье, бесконечные монологи, масленичные одеяния и старинные кольца-бусы — все это как-то уживалось в одной Марте, превращая ее в местную достопримечательность.
Обычно сумасшедших взрослые предпочитают обходить стороной, а дети принимают их за развлечение. Однако Чокнутую Баб Марту и взрослые, и дети чурались. Гостям показывали, но издалека, как бы стыдясь.
Баб Марту, видимо, такое положение вещей вполне устраивало. Она ничуть не смущалась своим статусом сумасшедшей отшельницы. Жила себе тихо, ходила и бормотала.
И вот сейчас эта странная Чокнутая Баб Марта и проявилась перед Василисой, позвякивая бусами и семеня короткими ногами в стоптанных валенках.
— А я тут прохожу, а дверь открыта. Вот и решила заглянуть — вдруг что случилось? Смотрю, а она на кровати лежит. Да грязная какая — страх-то какой! Ну я толкала ее, толкала; будила ее, будила, а все бестолку. Вот и сижу тут какой день подряд, сторожу ее — вдруг что понадобится? А она все спит и спит, и бормочет что-то несвязное и вскрикивает. Напугалась я, а сижу. Вдруг что понадобится? А она руками машет и бормочет. А я боюсь, но сижу. Ну вдруг что…
Василиса села на кровати, боясь пошевелить головой. Оглянулась посмотреть, про кого старуха может все это говорить. Никого не обнаружила и поняла, что все это было сказано про нее.
Тяжелая и гулкая голова обещала болеть еще долго и мучительно. Зная, что Баб Мартин монолог будет бесконечен и не остановим, Василиса встала и, не обращая внимания на старуху, побрела в ванную.
Часом позже принявшая душ и переодевшаяся Василиса, наконец, вновь ожила и уже из кухни позвала: «Баб Март, идите чай пить!»
Старушка, не заставив себя долго ждать, торопливо перекатилась из комнаты на кухню. На вытянутых руках торжественно, как выносят на рушнике молодоженам хлеб-соль, она несла что-то небольшое и очень грязное.
— Вот выпало, наверное. Рядом с кроватью лежало. Я и подхватила. А вдруг пригодится? Ах, ах, грязная какая! А маленькая, ладная какая! А вдруг понадобится? У батюшки моего были такие маленькие. И большие тоже были. И все ладные. И сверху буквочки так же блестели, — продолжала она бормотать, размазывая по книге грязь и выпуская на свет божий витиеватую надпись на обложке.
Вслед за надписью из грязного небытия проступил и рисунок. Конь-не конь, единорог-не единорог… На бывшей когда-то темно-синей обложке книги из- под грязи показалось какое-то определенно серебряное и определенно четвероногое животное из породы благородных, облюбованных и миллионы раз описанных в различных манускриптах, балладах, одах и песнях.
«Хочу, чтобы был единорог», — подумала Василиса, оттирая въевшуюся в книжную кожу грязь. И обрадовалась, когда зверь и вправду оказался единорогом, явив серому миру тонкий, не толще иголки, серебряный витой рог. Поверх единорога была расположена эффектной спиралью закрученная лента с надписью «Pretium Laborum Non Vile». Латынь? Вполне может быть. Но Василиса латинского не знала.
Энтузиаст-бессребреник, преподаватель средневековой литературы Антон Егорович хотел проводить в техникуме дополнительные занятия как раз по латинскому языку для страждущих. Но записалось всего два человека, а потому уроки проводить не стали. Да и где теперь тот техникум и тот Антон Егорович? Техникум расформировали за ненадобностью, а преподаватель уехал куда-то в глушь к родне, у которой были дом и огород. Огородом только и можно было прокормиться.
Ах, да, надпись! Что-то было смутно знакомое в этой ленте, что-то смутно тревожило и волновало. Но это что-то постоянно ускользало, не давалось.
Вытерев насухо книгу, Василиса по давней своей привычке трепетно и ласково погладила корешок книги, прошлась пальцами по серебряным буквам на обложке. Кожа была мягкой, уютной и живой. Серебряная краска с букв от времени подстерлась. Зато серебряный единорог каким-то чудом сохранился лучше и теперь, в новом времени и в новом обиталище, благородно переливался выпуклым и несколько шершавым серебром. Книга пахла глухо и таинственно, как пахнет прожитая и давно забытая эпоха.
Волшебство познания спасенного книжного
