Читаем без скачивания Вам сообщение - Мириам Дубини

что он одинок, что его никто не хочет слышать

и что все равно ничего не изменишь.

Кто пускает все на ветер — доверяет ему,

зная, что он придет, чтобы смести

все наносное и обнаружить истину,

что покоится на дне.

Водолазка, толстовка, брюки цвета хаки, высокие ботинки. На левой руке металлический браслет.

— Дочура, не хочешь надеть юбку? Смотри, какое солнце сегодня, тепло. И у тебя такие красивые ноги.

Грета смотрела, как мать одна на другую закидывает стройные ноги под полами халата. Потом подняла глаза к небу. Неподвижные облака в кристальном воздухе. Идеальный день, чтобы крутить педали, юбка бы все испортила. Но мать все равно ничего не поймет. Поэтому она решила сменить тему:

— Что так рано встала?

— Хотела приготовить тебе завтрак.

— С чего это?

— С того, что сегодня первый день весны, — пропела мать таким тоном, будто сообщала миру радостную весть.

Грета молча утопила печенье в кофе с молоком. День как день, и даже хуже многих других, потому что обычно мать просыпалась поздно и она могла потихоньку выскользнуть из дома, избавив себя от ее советов о моде. А сегодня Серена даже положила ей пару печений на тарелку и сейчас сидела и смотрела на свою дочуру с видом заботливой мамы.

— А в итоге всего лишь печенье на тарелку положила…

Вот именно.

Грета залпом допила кофе, уставив глаза в часы, висевшие на стене кухни. Циферблатом было яблоко, нарисованное на дереве, а стрелками — две отъевшиеся гусеницы. Остатки ее детской, которые Серена Бианки не пожелала выбросить. Желтая гусеница показывала двенадцать, фиолетовая — семь. Пора было выдвигаться.

— Ты в школу?

— Нет, на море.

— Везет тебе.

Грета решила оставить это подобие шутки без ответа. Переместив металлический браслет с руки на лодыжку, она закрепила им на икре обтрепанный край брючины. Потом взяла велосипедную цепь и надела ее через плечо, словно воин портупею шпаги. Подняла Мерлина и быстрыми шагами направилась к двери. Мать, оценив результат с эстетической точки зрения, смиренно покачала головой и сосредоточилась на остатках завтрака.

— Грета…

— Да, Серена?

— Я сегодня вернусь рано. Мы можем поужинать вместе. Куплю что-нибудь вкусное и…

— Брось. Я вчера купила. В холодильнике всего полно.

Серена открыла холодильник и осмотрела покупки, сделанные дочерью. Не густо.

— Тебе не хочется чего-нибудь особенного? — спросила она. — Может, что-нибудь сладкое?

Понятно: сегодня был один из тех дней, когда мама проснулась в хорошем настроении. По причинам, которых Грета никогда не понимала, это случалось редко и проходило быстро. Наверное, стоило ловить момент.

— Окэ.

— О’кей? Чего бы ты хотела? — обрадовалась мама.

Но в ответ услышала только звук закрывшейся входной двери.

Юбка, ободок, блузка, рукава с буфами и парусиновые балетки с бантиками. Грета смотрела, как Лючия Де Мартино подпрыгивает по ступенькам школьной лестницы, и думала, что ее мать была бы самой счастливой женщиной в мире, имей она такую дочку. Мягкие щеки, словно созданные для улыбки, большие глаза, блестящие и темные, коса курчавых черных волос и ворох юбок в шкафу. Вот идеальная дочь для любой матери. Даже училка Моретти, единодушно признанная самой жестокой женщиной на планете Земля, питала к ней слабость. Когда Лючия входила в класс, у Моретти менялось выражение лица. Обычно застывшее в ехидной гримасе, оно вдруг озарялось каким-то человеческим светом. По школе ходил упорный слух, что Моретти подправила себе рот и хирург переусердствовал с силиконом, сделав из ее губ пару сарделек. Разумеется, никто никогда даже не думал спросить ее об этом напрямую, а сама Моретти не подтверждала, но и не опровергала этих сплетен. Она ограничивалась тем, что выказывала унылую досаду на лице и ходила с видом дивы на красной дорожке в ночь «Оскаров», забыв, что она не в кинотеатре «Кодак» в Лос-Анджелесе, а в обшарпанном классе третьего «Е». Иногда Грета восхищалась ее способностью абстрагироваться от убогой школьной обстановки, но не сегодня. Сегодня она ее ненавидела, и все.

— Грета Бианки, к доске — отчеканили сардельки Моретти.

Грета разработала особую тактику реагирования на вызовы к доске: не реагировать на них. Она сидела, как припаянная к своей парте, прижав ноги к ножкам стула, чтобы не поддаться искушению встать и испытать судьбу. Жизнь никогда не преподносила ей приятных сюрпризов, и она давно перестала верить в счастливый случай.

— Если ты не пойдешь к доске, я буду вынуждена поставить тебе плохую оценку.

С другими эта угроза срабатывала. Коварная Моретти давала тебе повод надеяться, что, если у тебя хватит смелости просто выйти к доске, она поставит тебе приличную отметку, не отличную, конечно, но, в общем, недалекую от удовлетворительной. Но Грета знала, что это ловушка. Она не готовилась к уроку и была способна только на немую сцену. А ее можно было играть и прижавшись к стулу.

— Только один вопрос, хорошо?

Сардельки задвигались, как змеи под дудку заклинателя.

Держись, Грета.

— Что-нибудь совсем простенькое, идет?

Держись. Сейчас она отстанет.

— Какое событие стало поводом к Первой мировой войне?

Сейчас она поставит тебе ноль и отстанет.

— Отказываясь отвечать на вопросы, ты вынуждаешь меня поставить тебе ноль. Это не прихоть — это математика.

Ну вот, Моретти почти закончила. Сейчас она снимет с ручки колпачок со скорбным видом человека, который очень не хочет делать то, что делает, но у него нет выбора и, в конце концов, все происходит для твоего же блага. Потом она выведет напротив фамилии Бианки очередной ноль, круглый и совершенный знак, напоминающий петлю для приговоренного… И тут экзекуцию неожиданно прервали.

Точнее, прервала. Девочка по имени Эмма. Она возникла на пороге класса, обрамленная дверным проемом, точно Венера в картинной раме. Тонкие руки, кожа цвета бледной луны, длинные медные волосы, рассыпавшиеся тонкими прядями по легкому и очень короткому платью, которое казалось нарисованным акварелью на совершенном теле.

— Простите, я опоздала, — улыбнулась Эмма, наклонив голову.

Моретти с каменным лицом сфотографировала ее с головы до ног. Потом на лице появилось привычное выражение унылой досады, и она вернулась к изучению журнала:

— Ты, стало быть, новенькая. Тебя зовут…

— …Эмма Килдэр. Куда мне сесть?

Моретти указала на единственное свободное место, рядом с Гретой. Новенькая пересекла класс, сопровождаемая завороженным взглядом мальчиков и оценивающим взглядом девочек. Оценивали все, кроме Лючии, которой Эмма сразу показалась очень милой. Сев рядом с Гретой, Килдэр повернулась к ней, протянула руку и уронила на лицо длинные волосы, как занавес по окончании представления. Сначала из-за этой импровизированной ширмы раздался шепот:

— Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда 28 июня 1914 года в Сараево.

Потом появилось лицо Эммы, и новенькая звонко пропела:

— Будем знакомы? Как тебя зовут?

Грета назвала свое имя, опустила глаза и, сама не зная почему, пожала руку новой соседке.

— Отлично, теперь, когда вы познакомились, мы можем продолжить урок? — поинтересовалась Моретти.

Эмма кивнула.

— Итак, Бианки… на чем мы остановились… ах да… ноль.

Грета молчала.

— Убийство эрцгерцога Фр… — зашептала Эмма, повторяя попытку подсказать правильный ответ, но Грета оборвала ее на полуслове:

— Проф, вы ведь знаете, что я хочу сидеть одна.

Не удостоив ее взглядом, проф нарисовала ноль в журнале и прокомментировала невозмутимым тоном:

— Бианки говорит, когда должна молчать, и молчит, когда следовало бы высказаться.

Потом захлопнула журнал и извлекла из своей крокодиловой сумочки учебник истории.

Грета отлепила ноги от стула и чуть съехала под парту, скрестив руки на груди и уставившись в небо за классным окном. Она бы осталась в этой позе до звонка, как обычно, но новая соседка, казалось, решила нарушить ее обет молчания любой ценой. Она что-то быстро нацарапала на клочке бумаге и тайком передала его Грете.

«У Проф силиконовая грудь», — прочитала Грега и не смогла подавить невольно вырвавшийся смешок.

— Тебе весело, Бианки? — испепелила ее взглядом обладательница силиконовой груди.

Нет, весело ей не было. Наоборот, эта рыжеволосая ее сильно раздражала. Грета помотала головой и даже не обернулась в сторону Эммы.

Раскрыв учебник, Моретти со скучающим видом начала пересказывать печальную историю Франца Фердинанда.

Прошло пять минут. И Эмма возобновила атаку новым клочком бумаги: «А также рот и нос. Теперь все это делают. Ты бы переделала свой нос? Да — Нет».