Андрей с Борисом стали даже питать к нему что-то вроде родственных чувств, когда узнали, что в начале двадцатых он, будучи военным фельдшером, участвовал в установлении Советской власти в низовьях Амударьи, как раз там, где родились и выросли Рудаков и Хаитов.
- Имел честь собственноручно хивинского хана врачевать, рассказывал Метревели, и глаза его озорно поблескивали. Низложенного, правда. Их величество изволили в одном исподнем прятаться. Мировую революцию в амбаре пересидеть надеялись. Дело было в феврале, ну и, понятное дело, простудился хан Саидабдулла Богадур. Испанку подцепил. Еле отходили беднягу. Между прочим, вел он себя не по-королевски: хныкал, инъекций, как огня, боялся, лекарства выплевывал.
- Стоило возиться! - посочувствовал Борька. - Все равно небось потом шлепнули?
- Заблуждаетесь, молодой человек, - Метревели пригубил из бокала, аккуратно промокнул губы салфеткой. - Историю знать надобно. Саидабдуллу с семейством отправили на Украину.
- Вот тебе и раз! - удивился Борька. - На излечение, что ли?
- На исправление, - усмехнулся Сандро Зурабович. - На перевоспитание, если угодно.
Он пригладил указательным и большим пальцами подстриженные щеточкой седые усы и ласково взглянул на Рудакова.
- Произнесите тост, Андрей.
- Я? - растерялся Рудаков.
- Ты-ты, - заверил Борька.
- Ну что ж, - Андрей помолчал, собираясь с мыслями, но ничего путного на ум не приходило. - Давайте выпьем за людей.
- Смотря за каких! - запротестовал Борька.
- За всех. За веселых и грустных, за злых и добрых, за сильных и слабых. Просто за людей.
- И за то, чтобы они становились лучше, - докончил Метревели. - Отличный тост.
...Разошлись далеко за полночь. Борька тотчас завалился спать, а Андрей вышел на балкон и долго стоял в темноте, жадно вдыхая резкий осенний воздух, напоенный запахами моря и опавшей листвы. Далеко, у самого горизонта, плыл пароход искрящийся разноцветными огоньками сгусток жизни в безбрежном океане ночи.
Приезд Борьки Хаитова нарушил размеренный ритм жизни Андрея. Полетели к чертям ежедневные утренние прогулки. По вечерам Борька тащил приятеля то в театр, то в кино, то просто посидеть в ресторане. В пансионат возвращались поздно, но при том Борька еще часа два торчал у Андрея - играли в шахматы или просто болтали о том о сем.
Андрея все это порядком утомляло. Но вместе с тем он был благодарен Хаитову: чем позже уходил он спать, меньше времени оставалось на мучительное ожидание рассвета, который приносил с собой освежающее забытье.
Днем частенько наведывался Метревели. Элегантный, всегда в безупречно отутюженном костюме, он первым долгом настежь распахивал дверь на балкон, категорически отметая все возражения.
- Здесь, батенька, дышать нечем. Опять всю ночь никотином травились?
Борька, если он при этом присутствовал, возмущенно фыркал и поспешно убирался восвояси, а Андрей натягивал вязаный свитер и, виновато улыбаясь, выслушивал нотации и наставления доктора. Были они противоречивы и порою спорны, но всегда неизменно доброжелательны. К тому же слушать Сандро Зурабовича было интересно, и однажды Рудаков спросил как бы невзначай:
- А вам не кажется, что в вас умер писатель?
- Туда ему и дорога! - не моргнув глазом ответил Метревели. - Льщу себя надеждой, что был в свое время неплохим эскулапом. А это, знаете ли, куда более важно.
- Для вас? - поинтересовался Андрей.
- И для окружающих тоже! - резко отпарировал доктор.
Они помолчали. Выше этажом кто-то включил радиоприемник, и негромкая скрипичная мелодия закачалась на невидимых крыльях над золотистыми кронами деревьев, медленно тая в синеве осеннего неба.
- Должно быть, это здорово - всю жизнь делать людям добро, - задумчиво произнес Андрей.
- Это вы о ком? - вскинул кустистые седые брови Метревели.
- О вас.
- Бог ты мой, до чего же вы молоды! - усмехнулся доктор.
- Я не прав?
- Возможно, правы. Но ведь об этом не думаешь ни тогда, ни потом. Просто честно живешь на земле.
- И все?
- А что же еще? - искренне удивился доктор.
Андрей прошелся по комнате, остановился у балконной двери, закурил.
- Счастливый вы человек, доктор. Все у вас просто и ясно.
- А у вас нет?
- А у меня нет.
- Усложняете, голубчик.
Рудаков затянулся сигаретой, стряхнул пепел за барьер. Чайка заложила над парком стремительный серебристо-белый вираж, разочарованно прокричала что-то визгливым старушечьим голосом и опять устремилась к морю. Андрей проводил ее взглядом, усмехнулся.
- Чему вы улыбаетесь? - спросил Метревели.
- Завидую.
- Кому?
- Ну хотя бы вам. Даже чайке. Все знают, что им надо, зачем живут. Возьмите ту же чайку: прилетела, не понравилось, улетела обратно...
- Вы очень скучаете по дому?
- У меня нет дома, - ответил Андрей, чувствуя, как тоскливо сжимается сердце. - Это не ностальгия, доктор. Это другое. Не знаю, смогу ли я вам объяснить... - Он помолчал. Понимаете, я родился и вырос на равнине. В маленьком плоском городке. Хива, может, слышали? Хотя, что я говорю, - вы же там бывали. Вам это нетрудно представить. Сонное, размеренное бытие. Солнечные, похожие один на другой дни. Ночи лунные или звездные с обязательной трескотней колотушек элатских сторожей. Одни и те же примелькавшиеся улочки, лица, разговоры.
Я мечтал о больших городах с широкими светлыми проспектами и площадями, на которых и дышится как-то по-особенному глубоко и радостно, с ежедневной, ежечасной новизной ощущений; о городах, где живут интересные добрые сердцем, умные люди, и чтобы всех их узнать, не хватит целой жизни.
И вот - десятилетка позади. Выпускной вечер. Прощание со школой. Рассвет на бастионе Акших-бобо. Бывшие одноклассницы в белых платьицах. Брызги шампанского на белесой, тысячелетнего замеса глине крепостной стены. Последний взгляд на окутанный синеватой дымкой город детства...
Андрей сделал несколько затяжек подряд и затушил сигарету.
- Первые дни я ходил по Одессе сам не свой от счастья. Каждый дом казался мне шедевром архитектуры, каждый встречный - венцом человеческой эволюции.
Он улыбнулся и покачал головой.
- Наивно, правда?
- Как знать. - Метревели задумчиво провел по усам большим и указательным пальцами. - Наверное, все мы этим переболели. Продолжайте, что же вы?
- По отношению к зданиям мой восторг еще можно понять. Что же до людей... Вы были в Одессе?
Метревели кивнул.
- Помните оперный?
- Ну еще бы!
- На стипендию не очень-то разбежишься. Но я старался не пропускать ни одной премьеры. А потом еще долго сидел в скверике и любовался театром. Ночью он как-то особенно красив. Скверика, собственно, не было. Во время войны разбомбили угловые здания против театра. Восстанавливать их не стали, просто убрали мусор, разбили цветники и поставили скамейки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
