Наличие сговора и сигнал не то что не вызывали сомнений, но просто бросались в глаза.
— Профессор Джилрой, как видно, не удовлетворён, — прокомментировала она, буквально впиваясь в меня своими странными прищуренными глазами. — Вся заслуга этого опыта досталась моему вееру. Ну, хорошо. Попробуем что-нибудь ещё. Мисс Марден, вы не будете иметь ничего против, если я вас усыплю?
— О, нисколько. Напротив, мне было бы интересно, — с готовностью ответила Агата.
В эту минуту нас обступили собравшиеся. Мужчины с белыми манишками, женщины с декольтированной белоснежной грудью. На одних лицах было ожидание чуда, Другие же выражали лишь полное внимание: казалось, сейчас произойдёт нечто, схожее одновременно с религиозной церемонией и с представлением, даваемым магом-волшебником.
На середину комнаты выдвинули кресло красного бархата. Агата расположилась в нём, зардевшись и слегка дрожа при мысли об эксперименте, насколько я мог судить по колеблющимся колоскам в волосах.
Мисс Пенелоса встала со стула и склонилась над ней, опершись на свой костыль.
И вдруг эта женщина преобразилась. От её нерешительности и даже, как казалось, низкого роста не осталось и следа.
Она словно выросла на несколько дюймов и помолодела лет на двадцать.
Глаза заблестели, на блеклых щеках заиграл румянец. Лицо стало юным.
Произошло то же, что происходит со скучающим и рассеянным молодым человеком: стоит ему предложить дело, в котором он может показать свои силы, — и он тотчас загорается, в глазах азарт, задор.
Мисс Пенелоса бросила на Агату такой взгляд, который ранил меня до глубины души.
Точно так римская императрица смотрит на рабыню, стоящую перед ней на коленях.
Затем резким и повелительным жестом она вскинула руки и начала медленно опускать их перед Агатой.
Я внимательно следил за Агатой. Первые три пасса, казалось, лишь позабавили её. Но при четвёртом я заметил некоторое остекленение взгляда и незначительное расширение зрачков.
При шестом возникла временная ригидность.
При седьмом веки начали опускаться.
При десятом глаза застыли. Дыхание сделалось медленнее и громче обычного.
Наблюдая происходящее, я силился сохранить своё научное хладнокровие, но вместо этого ощущал себя во власти какого-то беспричинного и лихорадочного волнения.
Надеюсь, мне удалось хотя бы не подать вида, но я испытывал то же, что ребёнок, попавший в темноту.
Никогда бы не подумал, что могу ещё быть подвержен подобной слабости.
— Она в глубоком трансе, — возвестила мисс Пенелоса.
— Она всего лишь спит! — воскликнул я.
— Ну что же, разбудите её. Я тряс Агату за руку, кричал ей в ухо. Но тщетно, с тем же успехом я мог бы кричать мертвецу.
Тело Агаты покоилось на мягком сиденье. Организм был в целости и сохранности; работа лёгких и сердца не прекращалась. Но душа? Она как будто ускользнула в потусторонний мир. Что с нею сталось? Какая сила изгнала её?
Я был заинтригован и повергнут в замешательство. — Извольте удостовериться: месмерический сон, который игнорирует наука, — объявила мисс Пенелоса. — Что до внушения, то всё, что я сейчас скажу мисс Марден, она непременно исполнит либо сейчас, либо по пробуждении. Вы просите доказательств этому?
— Разумеется, — ответил я.
— Что ж, вы их получите.
На лице у неё мелькнула улыбка, как будто мисс Пенелосе пришла на ум забавная идея.
Она наклонилась и с самым серьёзным видом прошептала что-то на ухо мисс Марден.
Агата, бывшая столь безучастной к моим призывам, кивнула в знак согласия.
— Проснитесь! — воскликнула мисс Пенелоса, с силой ударив костылём в пол.
Веки дрогнули и поднялись, взгляд мало-помалу принял осмысленное выражение; душа проглянула в нём, точно после мимолётного затмения.
Мы ушли рано.
Пережитое, казалось, не произвело на Агату никакого впечатления; что до меня, то я нервничал и был совершенно расстроен. Я даже оказался не в состоянии понять поток комментариев, который обрушил на меня Вильсон, и ничего ему не ответил.
Когда же я прощался с мисс Пенелосой, она вложила мне в руку какую-то бумажку.
— Прошу вас, не взыщите, — сказал она, — если я принимаю меры предосторожности, чтобы одолеть ваш скептицизм. Вскройте это письмо завтра, но не раньше десяти утра. Думаю, что подобный способ личного контроля покажется вам убедительным.
Ума не приложу, что она имеет в виду, но я исполню её просьбу — прочту записку в указанное время.
Сильно болит голова, обрываю записи, на сегодня достаточно.
Завтра, я уверен, всё, что сейчас выглядит необъяснимым, предстанет совершенно в ином свете.
Я не откажусь от своих убеждений без боя.
25-го марта. Ошеломлён, потрясён.
Ясное дело, я должен ещё раз подумать: не ошибочно ли моё мнение о месмеризме.
Но, прежде всего, расскажу, что же всё-таки произошло.
Я кончил завтракать и принялся рассматривать диаграммы, с помощью которых надеюсь придать ясности моему сегодняшнему уроку, когда вошла гувернантка и сказала, что Агата ждёт в моём кабинете и что ей необходимо немедленно меня видеть.
Я взглянул на часы и с недоумением увидел, что всего лишь половина десятого.
Когда я вошёл в комнату, Агата стояла перед камином, лицом ко мне.
В её осанке было что-то такое, что повергло меня в крайнее замешательство, и слова приветствия замерли у меня на губах.
Вуаль на лице моей невесты была приспущена, но я видел, что Агата бледна и ей не по себе.
— Остин, — сказала она. — Я пришла сообщить вам, что наша помолвка расторгнута.
У меня потемнело в глазах, я почувствовал обморочную слабость — и вынужден был прислониться к книжному шкафу.
— Но позвольте, — залепетал я. — Агата, ваше решение несколько поспешно.
— Да, Остин. Я пришла сказать вам, что наша помолвка расторгнута.
— Да нет же! — воскликнул я. — Извольте объясниться. Право, это так на вас не похоже, Агата. Скажите, неужели я имел несчастье оскорбить вас?
— Всё кончено, Остин.
— Но почему, Агата? Вас, должно быть, ввели в заблуждение Вам, наверное, рассказали обо мне какую-то гнусную ложь? Или вы неверно истолковали мои слова. Скажите, в чём моя вина? В чём, собственно, дело? Одного вашего слова хватит, чтобы всё исправить!
— Считайте, что я освобождаю вас от обязательств.
— Но вчера вечером, когда мы расстались, между нами не было и тени недоразумения. Что могло произойти за это время? Отчего вы так переменились? Это, верно, произошло вчера вечером. Вы вспомнили о чём-то и не одобрили моего поступка. Уж не моё ли отношение к месмеризму тому причина? Вы рассердились на меня за то, что я позволил этой женщине проводить с вами дурацкий опыт? Но вы же знаете, что при малейшем признаке вашего неудовольствия я бы немедленно вмешался?
