— Конечно, — согласился сержант, — но он, знаете ли, австралиец…
— Мне наплевать, кто он, — сказала Грейс. — Температуру ему смерят, как и всем остальным.
— Не говорите потом, что я вас не предупредил, — басовито хохотнул сержант. Смех перешел в раздирающий кашель: на именной карте пациента было написано, что он перенес газовую атаку.
Грейс осторожно похлопала спящего по плечу.
— Просыпайтесь, лейтенант, — сказала она. — Пора мерить температуру.
Он пробормотал что-то вроде «ну вас к черту» и снова засопел.
Грейс подумала, как презрительно посмотрит на нее капитан Уэзерби, если она не справится со своим первым поручением. Она стянула с него одеяло.
— Вали отсюда, — прорычал голос с сонной хрипотцой. Забинтованная рука потянулась за одеялом, и тут, поморщившись от боли, лейтенант открыл глаза.
— Вы кто? — спросил он, сонно пялясь на Грейс.
— Я ваша медсестра.
Его глаза зажглись, как будто кто-то повернул выключатель. Глаза у него были, и правда, тревожащие — карие, с золотыми искрами, а их выражение заставило Грейс совершенно смутиться.
— Я вспомнил, — сказал он. — Вы — та галлюцинация, которая вчера вечером проплыла мимо. Я думал, это морфий. Я рад, что вы настоящая. Как вас зовут?
— Сестра Притчард, — сказала Грейс.
— Я имел в виду имя. Там, откуда я родом, мы не признаем титулов и всякой такой чуши, вроде отдания чести. Вы должны жалеть бедного парня из колонии, оказавшегося так далеко от дома!
— Меня зовут Грейс.
— Можете звать меня Блю.
— Блю? Синий?
— По-настоящему меня зовут Брюс, но меня все называют Блю, из-за того, что я рыжий, — объяснил он. Грейс не могла понять, разыгрывает ли он ее. Заметив ее скептический взгляд, он добавил: — Нет, правда. В Австралии всех рыжих называют Блю, так же как все высокие получают прозвище Коротышка.
— Должно быть, ужасно глупая страна, — сказала она.
— О, нет. Просто роскошная страна. Равных ей не найдешь. Я только и жду, когда смогу вернуться.
— Мне надо измерить вам температуру, лейтенант.
Она попыталась просунуть градусник ему под язык, но он отвернулся, качая головой.
— Не туда, — сказал он.
Грейс подняла градусник.
— Извините. Под мышку, да?
— Нет, и не туда, — сказал Брюс Барклей, и в углах его рта показалась чуть заметная ухмылка. — Мы в Австралии температуру меряем по-другому. Иначе почему, по-вашему, ее называют страной антиподов?
Минуту до Грейс еще не дошло, потом она ярко покраснела.
— Пора бы вам понять, что вы сейчас не в Австралии, лейтенант Барклей, — сказала она. — Решайте сами. Или мы измеряем вам температуру обычным способом, или я пишу на вашей карте, что она у вас повысилась до сорока, и капитан Уэзерби прикажет, чтобы вам устроили холодное обтирание. День не из таких, когда холодное обтирание может быть приятным, но, может, вы, австралийцы, народ закаленный…
Он весело подмигнул ей.
— Ты победила, Грейси, — сказал он.
В течение следующих нескольких дней Брюс Барклей продолжал вести себя в соответствии со своей репутацией. Он был неисправим. Грейс должна была ассистировать, когда ему делали перевязки — процедура длительная и невеселая, поскольку ожоги у него были обширные и повязки приходилось отмачивать, раны обрабатывать антисептической присыпкой и накладывать свежие бинты. Однажды, когда капитан снимала марлю, он пробормотал:
— А, е…
— Вы очень неотесанный, — сказала капитан Уэзерби. — Пора бы кому-нибудь научить вас хорошим манерам.
— И пора кому-нибудь научить вас менять повязки, не сдирая с живого шкуру, — ответил он.
— Я стараюсь, как могу, лейтенант. Вы должны понять, что это дело нелегкое.
— Конечно, для человека с пальцами, как сардельки, — сказал он. — Пусть бы за вас это делала вот эта юная леди. Посмотрите на ее изящные ручки. Готов поспорить, что она не стала бы с меня кожу сдирать!
— Сестра Притчард всего лишь доброволец, — ответила капитан Уэзерби, — и недостаточно квалифицирована для таких процедур. Я обучалась в одной из лучших больниц Лондона и сделала уже тысячи перевязок.
— Старая корова, — пробормотал Брюс.
— Что вы сказали?
— Я сказал: «Вот здорово!» — ответил он, глядя ей прямо в глаза. Грейс так боялась захихикать, что должна была прикусить губу. Она не осмеливалась посмотреть на Барклея: если он ей подмигнет, это будет последней каплей. Ей удалось сохранить спокойствие, пока они благополучно не вернулись в подсобную палатку.
— Мне очень жаль, что вам пришлось услышать неприличные слова, сестра, — сказала капитан. — Конечно, в военное время этого следует ожидать, но не от офицеров же!
Грейс продолжала молча мыть руки.
— Я уж хотела было сказать ему, что думаю, — продолжала капитан Уэзерби. — Но в его случае надо делать скидку, и мне не хотелось бы расстаться с ним в ссоре.
— О, разве лейтенант Барклей собирается уехать? — выпалила Грейс, изумляясь тому, какое резкое сожаление она при этом испытала.
Капитан Уэзерби посмотрела на нее с чувством, похожим на жалость.
— О, нет, сестра. Я только хотела сказать, что его шансы на выздоровление не слишком велики. При таких сильных ожогах часто начинается инфекция. И, Господь свидетель, здесь невозможно соблюдать стерильность. Но я не могу рисковать и разрешить перевозить его сейчас.
Грейс вернулась к своим обязанностям, потрясенная. Знал ли Брюс Барклей, что у него мало шансов? Возможно, знал, и его постоянные словесные поединки были его способом бороться за жизнь. Грейс была в ужасе из-за того, что не была к нему снисходительнее, и когда в следующий раз подошла к его койке, то поставила ему градусник под язык с такой осторожностью и нежностью, что он спросил:
— Что это с тобой сегодня?
— Ничего. Почему вы так спрашиваете?
— Ты тут играешь ангела милосердия. Умерить боль мою пришла, и все такое прочее…
— Я только исполняю свои обязанности, — ответила она, краснея.
— Так Бога ради, постарайся исполнять их немного повеселее, — отрезал он. — У меня просто мороз по коже, когда на меня смотрят глазами печальной коровы.
— Хорошо, лейтенант, — сказала она, отворачиваясь.
— И зови меня Брюс, если уж тебе Блю не нравится, — крикнул он ей вслед.
Она обернулась:
— Только если будете хорошо себя вести.
Он улыбнулся ей, и она ответила ему улыбкой.
Несмотря на все предсказания, он был жив и к концу недели, и на следующей. Его ожоги заживали один за другим, оставляя на его загорелых руках бледно-розовые пятна, и Грейс получила распоряжение сделать ему обтирание. Она уже хорошо освоила почти все палатные процедуры, и начала мыть ему руки, лицо и шею, весело болтая. Но когда губка перешла ниже, на грудь, она вдруг заметила его мускулистые плечи, спутавшиеся на груди светлые волосы, подтянутый плоский живот… Она никогда раньше так не замечала мужественности и, дойдя ему до пояса, замедлила движения.
