Дура!
Ведь кто угодно мог быть на моём месте. Какого хера вообще запёрлась сюда, в нашу глушь.
Сплёвываю и шваркаю дверью. Оглядываюсь по сторонам, опять прислушиваясь к звукам.
Тихо и белым-бело, куда ни глянь.
Ловлю своё отражение в окне машины.
Борода, волосы, плечи, всё покрыто снегом, так что в реале, с пьяных глаз, примешь за йети, не то, что за Морозко.
Ох, тётка Маня, накаркала ты!
Обхожу машину и сажусь за руль, кидаю взгляд назад.
Спит.
Алёнушка, ёптить!
3."Ёкарный бабай, Алёна!"
Мне снится странный сон, что вокруг всё белым-бело, хрустко, сверкающе, и совсем не холодно.
Наоборот, мне так хорошо, тепло и мягко.
Я лёгкая и пушистая, как тот снег, что повсюду. Я падаю вместе с ним, но земли так и не достигаю, с каждым разом взмываю в белую хмарь, ловя снежинки языком, и глотаю их, совсем не боясь простыть. И на вкус они фруктовые, сладкие, сочные…
А потом внезапно падаю на землю, и меня придавливает чем-то тяжёлым, так что я вздохнуть не могу.
Разлепляю глаза, но понимаю, что всё ещё сплю, потому что, на меня сверху сердито смотрит… Морозко! Да тот самый, как в советской сказке. С белой бородой и кустистыми бровями.
Только вид у него несказочный совсем, и ни разу не дружелюбный, как положено всем добрым героям. Это не тот Морозко, от которого я ждала помощи, замерзая в машине. Нет. Этот оказался злым и грубым, а ещё лапал меня за зад, когда нёс в свои тёплые сани. И ругался так забористо, что у меня уши в трубочку сворачивались, и всё время что-то хотел, что-то требовал.
Странный какой-то.
Ворчал, хмурил свои косматые брови, а из-под них глаза карие, добрые. Да и руки у него сильные, ладони широкие и горячие, а сердце так гулко билось в груди, когда к себе прижал, и пахло от него вполне по-человечески и по-мужски. Бензином, ментолом и потом. И почему-то очень притягательно для меня. Хотелось прижаться теснее к широкой груди и греться дальше, положить голову на плечо. И чтобы он не ругался, а спел мне что-нибудь, своим низким красивым баритоном.
Нам с Федькой, папа, в детстве часто пел.
Но этот не пел. Закутал меня в свою шубу, терпко пахнущую им самим, и уложил в свои сани, и так мне стало уютно и хорошо, что я провалилась в это тепло, думая о том, что, наверное, у Морозко, что-то случилось, раз он превратился в такого грубияна.
Голова немного кружилась, и я прикрыла глаза, вспоминая вальс снежинок, и в их неспешном танце, то и дело, всплывало его хмурое лицо. Я тянулась к нему, чтобы разгладить эту глубокую морщинку на его лбу, и каждый раз оно растворялось в снежной хмари, неуловимое и неизменно строгое.
А потом как-то резко всё прекратилось.
Стало тихо и душно.
Глаза открыла. Ещё и темно.
Где я, непонятно. Но то, что это реальность, сомневаться не приходиться. Ни тебе причудливых видений, ни снега сладкого и тёплого, ни…Морозко красивого и сурового.
Вся та восторженная галиматья, навеянная коньяком, моментом выветрилась из моей головы.
Ёкарный бабай, Алёна!
Так, папа говорил, когда я влипала в очередную передрягу. А влипала я в них часто.
Ох, папочка, опять твоя доченька по самые помидоры вляпалась.
Только сейчас поняла, что не могу пошевелиться, вообще, как младенец спутана, каким-то жарким одеялом.
Божечки!
Ничего не видно, ни звука вокруг, только запах знакомый, не пойму что это. Что-то тёплое из сна.
- Эй, - почему-то шёпотом проговорила я в темноту. – Тут кто-нибудь есть?
Темнота не ответила, но рядом, явно кто-то пошевелился. И от этого стало так страшно.
- Эй, - решилась прибавить громкости и попыталась дёрнуться, да только не рассчитала и свалилась.
Оказывается, я лежала на чём-то невысоком, но неожиданное падение оказалось малоприятным. Тело надёжно было защищено одеялом, а вот голова, лицо.
В общем, шмякнулась я лбом обо что там, об пол, наверное, не видно же ничего, неожиданно и больно.
- Ой-ой-ой! – завыла, забившись всем телом, в желании дотянуться до раненого места и вдруг распуталась.
Скоропостижно обретённая свобода обрадовала так, что я забыла о боли, и замерла, ощупывая себя, в желании убедиться, что всё на месте.
Руки, ноги целы.
Одета.
Голова немного болит, то ли от удара о пол, то ли от коньяка. А может, всё разом.
Хочется пить, но терпимо.
Рядом кто-то мягко приземлился, муркнул, вмешиваясь в мою самодиагностику, и я слепо посмотрела в ту сторону.
Кот или кошка.
- Кис-кис, - позвала навскидку, протянув на звук руку.
Мягкая башка боднула меня совсем с другой стороны. Я почувствовала, как прижалось горячее шерстяное тельце к моему боку, и в пространство полилось громкое урчание. Я на ощупь, провела по мягкой шёрстке, громкость добавилась, и трение тоже стало интенсивным.
- Хороший, хороший, - гладила я невидимого кота, забыв совершенно, про своё положение.
А ведь я, не пойми где. И как я сюда попала?
А вдруг это Борис, приехал и спас. И сейчас я у него?
Чушь, конечно!
Он и знать не знает, какой я ему сюрприз решила устроить.
Ну а с другой стороны, вдруг Федька, не дозвонившись до меня, позвонил Боре, всё ему рассказал, и тот пустился, преодолевая метель на мои поиски. Нашёл меня, замёрзшую, без сознания, и привёз к себе. А сейчас уже ночь.
Я не заметила за своими внутренними рассуждениями, как уселась по-турецки, а животинка улёгся в ложбинку между ног, млея под моими руками.
- Надо идти на разведку, - сказала я вслух, аккуратно поднимаясь, покачнулась, дезориентированная в пространстве, чувствуя, как одеяло, в которое была замотана, кольцом лежит возле ног, аккуратно его перешагнула.
Но первым делом надо найти, где здесь выключатель. Не блуждать же в темноте.
Короткими шажочками, сжимая в руках урчащий комок, я двинулась… куда-то, в общем, двинулась.
Но, как ни странно, препятствия на моём пути всё никак не возникало, да и глаза привыкли к свету, стали худо-бедно различать более густые тени предметов. И я сделала вывод, что я просто напрямик преодолела ту комнату, в которой находилась, а сейчас, видимо, в коридоре.
- Вот бы мне твоё зрение, - проговорила, урчащему коту.
Кот уркнул громче, как будто соглашаясь со мной, и спрыгнул с рук.
- Эй, не уходи! - жалобно вышло из меня, но урчание удалялось, и я поспешила за ним, тем более что глаза уже более-менее привыкли к темноте, и я могла различить палитру чёрного и серого. Впереди как раз виднелся отличающийся по цвету чёрный прямоугольник, наверное, выход. И если судить по звукам, кот шмыгнул туда.
Но как только я подошла ближе, раздалось недовольное низкое ворчание.
- Сгинь, зараза!
Я замерла на месте.
- Кто зараза? – спросила я темноту. – Я?
Послышался скрип, потом недовольное шипение кота, и наконец, зажёгся свет, опаляя меня до слепоты. Я зажмурилась, успев выхватить огромный силуэт, и от страха попятилась назад.
- Проснулась, алкашка-Алёнушка, - услышала над собой, хриплое и насмешливое, и, прежде чем вспомнить этот красивый баритон, узнала запах.
Ментол и бензин.
Прищурила один глаз, посмотрев на высокий силуэт мужчины.
Морозко из моего сна!
За первым открылся и второй глаз, я уставилась на него, робея и изумляясь одновременно.
Хмурый и заспанный, на меня недовольно взирал огромный, по пояс голый мужик. Он упёр руки в бока, нависая надо мной, недовольно разглядывая, и кривил в косматой бороде свои губы. Мышцы на его груди и плечах, ходили тугими жгутами, а на животе, отчётливо виднелись кубики. А ниже я не стала смотреть, мне и этого хватило, потому что ниже, были тонкие пижамные штаны, и…и мельком всё равно глянула, и щёки обожгло жаром.
Как-то анатомично всё там у него. Прямо вот видно хорошо.
Наше переглядывание прерывает скрипучий мяв кота.
- Брысь, Люська! – хрипит этот великан, не сводя с меня хмурого взгляда.
