что рост продолжится – по экспоненте. Граждане этих стран обладают возможностями, которыми в прошлом наделяли богов и колдунов. Даже большинство жителей неблагополучных экономик и так называемого «глобального Юга»[9] живут все-таки не на два – три доллара США в день, а в среднем на 15 долларов США в день.
Многие технологические достижения сделали обыденностью то, что раньше было доступно только богатым. Но мы так привыкли к своему уровню жизни, что не осознаем, насколько он высок.
Сегодня в мире достаточно:
• еды, чтобы никто не голодал;
• жилья, чтобы никто не оставался на улице;
• одежды, чтобы никто не мерз.
То есть мы уже вышли за пределы так называемого «царства необходимости». Как говорил Георг Вильгельм Фридрих Гегель, «ищите прежде всего пищи и одежды, и тогда приложится вам Царство Божие».19 По этой логике мы уже близки к утопии. То, что мы этого не замечаем, показывает, насколько мы погружены в поток экономической истории. Но если утопия – это «все или ничего», то экономические успехи и неудачи ощущаются не так явно.
Отчасти поэтому нельзя говорить о «долгом двадцатом веке» только в триумфальных тонах. Такой подход не выдерживает критики: политическая и экономическая нестабильность 2010-х годов, ослабление международного лидерства США, рост на Западе радикальных движений, которые бывший госсекретарь США Мадлен Олбрайт[10] назвала «фашистскими» (и кто я такой, чтобы перечить ей?)20. Все это показывает, что экономический успех не гарантирует политической гармонии.
Да, с 1870 по 2010 год технологии неоднократно обгоняли рождаемость. Да, разбогатевшее человечество сумело компенсировать увеличение численности населения и, соответственно, рост дефицита ресурсов, которые нивелировали технологический прогресс. Но богатство распределено по миру преступно неравномерно. А материальные блага не делают людей счастливыми в мире, где политики используют их беды в своих целях. История «долгого двадцатого века» – это не победное шествие прогресса к утопии, а скорее неловкое ковыляние. В лучшем случае.
Одна из причин, по которой человечество не приблизилось к утопии, в том, что его прогресс во многом определяется порочной[11] рыночной экономикой, чьим главным мерилом ценности остается капитал. Рынок координирует жизни почти восьми миллиардов людей, объединяя их в сложную систему разделения труда. Однако он не признает никаких прав, кроме прав собственности. И эти права имеют ценность, только если они помогают производить товары и услуги, востребованные богатыми. Очевидно, это несправедливо.
Как я уже отмечал выше, Фридрих фон Хайек предостерегал об опасности «песни сирен» – попытках сделать рынок более справедливым с помощью регулирования. Нужно было привязать себя к мачте[12]. Хайек считал, что любые вмешательства в рынок – благие или нет – приведут к экономическому спаду и в конечном счете к новому варианту рабства индустриальной эпохи. На что Карл Поланьи отвечал, мол, такое отношение бесчеловечно: люди всегда будут требовать не только права на собственность, но и права на стабильность, достойный доход и поддержку общества. А когда рыночная экономика пытается игнорировать эти запросы? Берегись!21
Однако даже ковылять вперед лучше, чем стоять на месте или идти назад. Это неоспоримая истина. Человечество всегда стремилось к развитию, и технологический прогресс не останавливался. Голландская сельскохозяйственная экономика 1700 года с ее мельницами, дамбами, полями и скотом сильно отличалась от того, что эта болотистая местность представляла из себя в 700 году. Торговые суда, доплывавшие до Китая в 1700 году, ходили на бо́льшие расстояния и перевозили куда более ценные товары, чем в 800 году. При этом в том же 800 году и торговля, и сельское хозяйство были гораздо более технологически развитыми, чем в 3000 году до н. э.
Но в аграрную эпоху технологические изменения происходили настолько медленно, что за одно или даже несколько поколений их влияние на уровень жизни оставалось почти незаметным.
С 1870 по 2010 год развитие определяли промышленные исследовательские лаборатории и крупные корпорации. Первые объединяли инженеров-практиков и ускоряли тем самым технологический прогресс, вторые занимались внедрением изобретений. Также этот период можно назвать эпохой глобализации: морские и железнодорожные перевозки стали дешевле, а новые виды средств связи ускорили коммуникацию.
С биосоциальной точки зрения материальный прогресс изменил жизнь людей. Типичной женщине больше не нужно двадцать лет питаться за двоих, будучи беременной или кормящей. К 2010 году этот срок сократился до четырех лет. Кроме того, именно в двадцатом веке выросла средняя продолжительность жизни, снизилась материнская и младенческая смертность25.
С точки зрения государственно-политической ситуации рост и распределение богатства определили четыре фактора. Во-первых, США превратились в сверхдержаву. Во-вторых, мир стал миром национальных государств, а не империй. В-третьих, экономику начали контролировать крупные олигополистические корпорации[13]. И наконец, «долгий двадцатый век» создавал мир, где легитимность власти (хотя бы условно) обеспечивают выборы и всеобщее избирательное право, а не претензии плутократии[14], традиции, харизма лидера или знания секрета исторической судьбы.
Многое, что наши предшественники назвали бы утопией, стало реальностью благодаря постепенным экономическим улучшениям.
Однако в 1870 году мало кто мог это предвидеть. Да, в предшествующее столетие производственные возможности впервые опередили рост населения и дефицит природных ресурсов. К концу девятнадцатого века уровень жизни среднего жителя ведущей экономики – например британца, бельгийца, нидерландца, американца, канадца или австралийца – был, пожалуй, вдвое выше, чем у выходца из доиндустриальной экономики.
Но достаточно ли этого, чтобы считать 1870-е годы переломной эпохой?
Как раз тогда философ, социолог и экономист Джон Стюарт Милль заканчивал свою работу, ставшую учебником для людей, стремившихся понять экономику, – «Основы политической экономии» (Principles of Political Economy, with Some of Their Applications to Social Philosophy). В ней он отмечал успехи промышленной революции в Великобритании 1770–1870 годов. Но также указывал, что технологии не облегчили жизнь людей, а лишь «позволили большему их числу жить в рутине и неволе, а большему числу промышленников – наживать состояния»26.
Одно слово в этом утверждении Милля выделяется сильнее всего: «неволя».
Он видел мир, где плутократы все богатели, а средний класс все увеличивался. Но он также видел 1870-е годы не просто миром изнурительной работы, где большинство людей были малообразованны, не имели доступа к накопленным человечеством знаниям и вообще находились на грани голода. Для Милля человечество находилось в заточении: в темнице, закованное в цепи и кандалы27. Единственным выходом он считал контроль правительства над рождаемостью: родители должны были получать разрешение на рождение детей. Только в этом случае, по его мнению, технологии могли бы произвести «великие изменения в человеческой судьбе, которые в их природе и в их будущем должны совершиться»28.
Некоторые мыслители были еще пессимистичнее. В 1865 году тридцатилетний экономист Уильям Стэнли Джевонс предсказывал гибель британской экономики
