«Черт меня дернул увязаться за ней». Сергей оглянулся – девушка уже вошла в лес, тропинка пуста.
Возле колодца Вовка и Дмитрий играли в футбол.
– А Матвей где? – спросил Сергей. Ведь надо что-то спросить.
– Его тетя Клава попросила печь посмотреть. Отремонтировать надо. У деда Васи глаза от дыма все время плачут.
– Познакомился? – спросил Дмитрий и толкнул мяч ногой Вовке.
– Дикая, – буркнул Сергей. – Как эту тетю зовут? – спросил у Вовки.
– Которая в платке?
Вовка отпаснул мяч Дмитрию, сделал жест рукой, словно бинтовал голову, и прошептал:
– Тетя Лена?.. Она пуганая.
«Так и знал, – подумал Сергей. – Пыльным мешком из-за угла».
– Это как понять? – удивился Дмитрий.
– Говорить не умеет и не слышит. Папка ее напугал.
– А ты откуда знаешь?
– Мама рассказывала.
– Так она что? Глухонемая? – Сергей облегченно вздохнул.
– Выходит, так, – подтвердил Дмитрий. – Вот тебе и «дикая».
– Значит, глухонемая, а я-то, дурак…
– Дядя Сережа, а почему вас «шабашниками» зовут?
– «Шабашниками»?.. Деньги зарабатываем, много денег, но и работаем… Может, поэтому? А может, потому, что летом любим вот в таких Красавках работать. В городе есть такой воздух?
– В городе ребят больше, а тут и поиграть не с кем. А вы завтра еще придете? Я мяч принесу.
– Кто ж за нас гараж будет строить? А, Вовка?.. Старый-то видел какой? Дырка на дырке и дыркой погоняет. Вот в следующее воскресенье – пожалуйста.
– А это скоро?
– Через неделю.
– А это много дней?
Матвей осмотрел печь, подергал задвижки, понюхал, пощупал – понял:
– Коллектор засорился, вот этот, – постучал указательным пальцем по тыльной стороне печи. – Чистить надо.
– А вы бы не могли? Я заплачу за работу.
– Клавуся, ну что ты говоришь? Глина есть?
– Найдем. Много надо?
– Две хорошие горсти, и залей водой. А мне дай пока молоток и нож. Наверное, лет десять не чистили?
– Может, и больше.
Высокий парень Матвей, широкоплечий, лицо – батон с изюмом – вытянутое и в больших черных родинках. Нравилось Клавуське смотреть, как он работает. Руки ловкие, крепкие, в аккурат для работы изготовлены.
– Спасибо тебе… Прямо и не знаю… И быстро-то как!
Поливала Клавуська водой из алюминиевой кружки Матвееву спину, глядя на перекатывающиеся под темной кожей мышцы. Не удержалась и погладила парня по загривку, словно смахнула что-то.
– Шустро у тебя получается, – сказала она, вздохнув. – Прямо и не знаю, чем тебя отблагодарить. Водку пить будешь? Или деньгами мо… Ой!.. Что ты… Дед увидит. Ручищи-то у тебя… Да пусти же ты, пусти. Давай хоть в избу зайдем – люди увидят.
Страшно ночью в Волчьей пади. Сюда и днем-то не всякий пойти осмелится… Бабка Агафья, похожая на сухой сучок, без всякой боязни шагала с кочки на кочку. Изредка нагибалась, срывала несколько травинок, шептала себе под нос древние, как она сама, слова и дальше топала, и опять нагибалась за травкой, и опять «колдовские» слова… Сама-то ладно – ворожея, но и девушку за собой тащила в столь жуткое место: и кикиморы, говорили, здесь водятся, и лешие, и водяные с русалками. Однако не из пугливых оказалась молодка, след в след за старухой шагала, ни нечисти лесной не пугалась, ни гулких болотных вздохов.
Вот и кончились кочки. Старуха и молодка вышли на мшистую сухую поляну. Деревянный ветхий шалаш в центре поляны, а в глубине строения – пахнущая прелыми листьями яма с водой, украшенной лунным бликом.
Ворожея присела на березовую чурочку и отерла кончиком головного платка взмокревший лоб, показала девушке на место рядом с собой.
– Отдохнем немного. Суета – помеха нашему делу. Ты платье скинь, ослобони тело, вольно себя почувствуй. – Старуха ковырнула пальцем пуговку на девичьем сарафане.
Поняла девушка, разделась. От зорких старухиных глаз не укрылась легкая дрожь в молодых пальцах. Захохотал кто-то совсем рядом, и вздохнуло болото замогильным голосом.
– Цыц! – прикрикнула знахарка и погрозила посохом. Достала из дерматиновой сумки баночку и, кряхтя, оперлась на палку и встала. – Ленушка-голубушка, хорошая-пригожая, опустись на белы колени, – легонько надавила ладонью на податливое девичье плечико.
Зачерпнула мазь из баночки и по спине начала мазать, по плечам и груди.
Прикрыла Лена глаза, и словно отступила душная летняя ночь, прохлада расползлась из-под старухиных пальцев. Будто махонькие иголочки прикасались к телу. От этих прикосновений легкость в груди: полететь бы.
– Заря-зарница, красная девица, – зашептала старуха. – Тихо всходишь, тихо садишься. Видишь виноватых, видишь праведных. За Лену заступись, красой поделись. Дай услышать ей слово тихое, а от слова – мир колышется…
Смотрела Лена на шевелящиеся старухины губы, и чудился ей голос, словно издали.
– …Злые чары спадут, рассыплются. Месяц ясный к тебе с позаботушкой, не покинет заря ясноглазая. Ручеек пропоет в бело ушенько песню дивную, песню тихую.
Теплела душа у девушки от далекого голоса. Пахла старухина мазь медом. Молчал лес, будто пусто в нем.
– Вот и ладно. – Старуха жестом показала Ленушке: встань. – Одеваться не надо. Идем.
И совсем не страшно девушке. Страх остался там, в детстве, где пьяный отец заставил Ленушкину мать всю ночь провести на балконе в одной ночной рубашке под проливным дождем. А маленькая Лена, окаменев нутром, всю долгую ночь смотрела на целящееся в плачущее окно охотничье ружье…
Остановилась старуха и подтолкнула девушку к видневшейся меж ивовых кустов реке:
– Ополоснись, доченька. Лесной хозяин добрых людей понимает. Небось излечит тебя.
Плещется в воде молодка. Лесовик, на что стар, а и он залюбовался ладным девичьим телом.
– Не балуй, – крикнул водяному, устремившемуся было к купальщице. – Совесть имей! В твои-то годы…
– Да я что? Пошутить хотел, малость всего – ущипнуть за бочок.
– Неймется тебе, – усмехнулся лесовик. – С рыбами шути.
– Шутник-шутник-шутник, – заверещали вездесущие кикиморы и забросали сконфуженного водяного еловыми шишками.
Весь долгий день просидел Николай дома. После разговора с дружком из гаража отчего-то не хотелось встречаться с деревенскими жителями. Да и какие тут жители – старики и старухи… Когда совсем стемнело, пошел на речку. И не на деревенский пляж, а кружным путем, к видневшемуся далеко за околицей лесу. Шел-шел Николай да и побежал. Миновав деревню, на шаг перешел. Час спустя присел на остывший камень, рубаху расстегнул. Лунный свет серебрит реку – ништяк!
Шум послышался, словно кто-то осторожно в воду входил. Встал Николай, к кустам подошел, раздвинул тихонько ветки и обомлел: какая девушка в реку вошла! И голая!.. Николай смотрел, боясь шелохнуться. Минута… Холодная созерцательность вдруг сменилась мужским любопытством и желанием, мгновенно уничтожившим поэтическую красоту волшебной лунной ночи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
