Бабур инстинктивно вскинул руки, прикрывая лицо и голову, и тут услышал быстрый, приближающийся топот. Сильные руки схватили его и потащили назад, взволнованный голос произнес:
— Владыка, ты в безопасности.
Отрок узнал этот глубокий голос, он принадлежал Вазир-хану, командиру личной отцовской стражи.
— Что ты имеешь в виду?
Слова давались с трудом: во рту было слишком сухо и грязно, язык почему-то еле ворочался. Бабур сам едва понял, что произнес, и, отплевавшись, попытался заговорить снова.
— Что… случилось? — удалось произнести ему более-менее внятно. — Это землетрясение или что?
Еще произнося эту фразу, Бабур разлепил слезящиеся глаза, и сам увидел ответ. Большой участок стены, тот самый, где находилась голубятня, просто исчез, словно огромная рука великана отломила его, будто кусок лепешки. Иссушенная, потрескавшаяся на нещадном солнце глина рассыпалась: голуби порхали в воздухе, словно снежинки.
Вывернувшись из хватки старавшегося оберечь его воина, Бабур устремился вперед, вдруг с ужасом осознав, что нигде не видит отца. Что с ним случилось?
— Владыка, прошу тебя, вернись.
Холодный пот выступил на лбу отрока, когда он, добравшись до края обвалившейся стены, взглянул вниз, в ров. Сквозь клубы медленно оседавшей пыли можно было различить обломки части стены и голубятни, рухнувших на скалы, но никаких признаков отца поначалу не увидел. Потом он разглядел малиновый тюрбан, зацепившийся за торчавший из расселины в скале куст. Значит, отец упал вместе с голубятней. Он засыпан, изранен, может быть, даже мертв, с содроганием подумал Бабур.
Пока он смотрел вниз, воины с горящими факелами выбежали из ворот у подножия крепости и стали торопливо спускаться в служившее рвом скалистое ущелье.
— Шевелитесь, дурачье, живее! — ревел Вазир-хан, подскочивший к Бабуру и снова обхвативший его, от греха подальше, рукой.
В молчании они смотрели, как внизу, в оранжевом свете разгонявших сгущавшийся сумрак факелов, воины поспешно разгребали обломки.
Один из них откопал мертвого голубя и нетерпеливо отшвырнул тушку в сторону.
Отец…
Бабур никак не мог совладать с дрожью, охватившей все его тело. Внизу, во рву, где воины разгребали обломки сухой глины и камня, он приметил что-то, показавшееся ему похожим на обрывок ткани. Кусок отцовского халата. Совсем недавно материя была бледно-голубой, но сейчас, пропитавшись кровью, приобрела пурпурный оттенок. Еще несколько мгновений, и воины откопали из-под завала тело отца, показавшееся Бабуру таким же изломанным и безжизненным, как голубиный трупик. Воины подняли глаза, чтобы стоявший высоко на стене командир приказал им, что делать дальше.
Вазир-хан жестом приказал им нести тело в крепость, после чего оттащил Бабура от края и мягким усилием заставил отвернуться и не смотреть вниз. Несколько мгновений он печально, но в то же время задумчиво смотрел сверху вниз на Бабура, потом опустился на колени и коснулся лбом земли.
— Будь славен, Бабур-мирза, новый правитель Ферганы. Да воспарит душа твоего отца в Рай, подобно птице.
Бабур вытаращился на него, пытаясь уразуметь услышанное. Его отец, всего несколько мгновений назад полный жизни, теперь мертв? Он больше не услышит отцовского голоса, не ощутит на голове его теплую ладонь, не окажется в его медвежьих объятиях? Никогда больше они не поедут охотиться в долинах Ферганы, не будут сидеть по ночам бок о бок у лагерного костра, слушая, как смешивается со свистом усиливающегося ветра пение их усталых бойцов.
Он начал плакать, сначала бесшумно, потом навзрыд, содрогаясь от судорожных, рвущихся из глубины, рыданий.
Он плакал, охваченный не только печалью, но растерянностью и сомнениями. Получается, он теперь правитель… Но сможет ли он оправдать надежды своего отца и стать достойным славы великих предков?
По какой-то причине перед его внутренним взором вдруг предстало не отцовское лицо, а совсем другое, лицо мужчины постарше, скуластого, с жестким взглядом, глазами, «подобными свечам, лишенным блеска».
А вот голос, звучавший в его сознании, был отцовским и повторял, как молитву, одно и то же: «Кровь Тимура течет в моих жилах».
Губы Бабура начали повторять это снова и снова, сначала беззвучно, потом вслух, и с большей уверенностью. Он оправдает надежды отца и будет достоин великого предка.
Выпрямившись во весь рост и утерев слезы, а заодно испачкав лицо грязным рукавом, он заявил:
— Я должен сам сообщить матери, что случилось.
Хотя Фарида, прекрасная молодая жена Квамбара-Али, и возбуждала его, на сей раз он занимался с ней любовью не столь страстно, как обычно, ибо сколь бы ни было сильно вожделение, визирю не давало покоя другое. Столь внезапная и необычная кончина правителя поставила его в положение, когда подумать следовало о многом, а вот времени на размышления, если он хотел действовать, было совсем мало. Что же, теперь владыкой станет двенадцатилетний мальчишка? Возможно, да… но опять же, возможно, и нет. Поспешно ополоснув водой гениталии и снова облачившись в тяжелый, парчовый халат, визирь торопливо покинул покои Фариды и даже не оглянулся.
Шагая по внутренним переходам крепости, освещенным мерцающими масляными лампами, он уловил стенания, доносившиеся из гарема властителя. Ну что ж, покойного надлежит оплакать, и проводят эту церемонию, вне всякого сомнения, мать и бабка Бабура, та еще парочка. С ними следовало постоянно держаться настороже: как бы ни была глубока их скорбь, едва ли она заставит их хоть на миг забыть о необходимости защищать Бабура и отстаивать его интересы.
Визирь подошел к залу приемов, куда созвал остальных сановников Ферганы, и когда стражи распахнули перед ним обтянутые зеленой кожей двери, обитые бронзовыми гвоздями, и впустили, то увидел тех, кто уже прибыл раньше него.
Присутствовал плотный, коренастый казначей Юсуф, носивший на толстой шее длинную цепь с золотым ключом, знаком его сана, коротышка Баки-бек, придворный астролог, нервно теребивший пальцами четки, и жилистый, с нависавшими бровями Баба-Кваша, управитель двора. Отсутствовал лишь Вазир-хан.
Сановная троица расселась, скрестив ноги на красном, узорчатом ковре перед пустующим троном. Никем не занятый престол владыки выглядел сейчас не более, чем предметом обстановки. Бросалось в глаза, что красный бархат обивки выцвел, позолота слегка потускнела, а подушки с золотым шитьем поистерлись от времени.
— Да уж, — промолвил Квамбар-Али, обводя взглядом лица собравшихся, — ну, кто бы мог подумать?
Он умолк, желая прежде, чем продолжить, услышать остальных.
