- Алешка! - закричала она шепотом. - Ты подумал обо мне?
- Я только о тебе и думаю. Просто, хотел ему показать, что ты тоже достойна большего.
- Но тебе же дела нет до наших с ним..!
- Не кричи, - попросил он тихо. - Есть же хороший выход. Очень старый и вечно юный. Дать по морде. Но только это нужно делать сразу.
Она уперлась руками ему в грудь, но он уже отпустил ее, почувствовав, как безнадежно упало сердце. Она быстро поправила сбившиеся волосы, глубоко вздохнув и кривя губы, как от боли. Он хотел найти ее некрасивой, неловкой, но это слишком ранило самолюбие. Он слишком привык считать ее самой лучшей. Она и теперь была самой лучшей - все это время, пока он ее обнимал, ни разу не посмотрела в сторону самолета. Даже безотчетного движения не сделала.
- Пойми, дурачок, - сказала она, касаясь его руки. - Все можно изменить, даже вот сейчас, в последнюю минуту.
Но если б ты хоть слово мне дал... Что не будешь мальчишкой, не знающим жизни и никого не желающим слушать. Ведь я тебе добра желаю!
Вдруг стало печально и пусто в душе. Он пытался убедить себя, что всего, что было у них, не могло быть у других, но в это сейчас слабо верилось. Единственное, что знал он наверняка, - что жалеют и в том, и в другом случае: и когда было впрямь, и когда могло быть, но не состоялось.
- Пойдем, - сказал он. И, наклонясь, подобрал лыжи. - Тебе пора.
- И ты так ничего мне не скажешь?
- Все то же.
Несколько секунд она молчала. У нее задрожали ноздри и влажно заблестели глаза.
- Не думай, я не заплачу.
- Я знаю, - сказал он мягко. - Я тебя за это уважаю.
Молча они прошли эти несколько шагов, мимо толпы провожающих, милиции, носильщиков, дежурных, которые расплывались в его глазах движущимися пятнами. У выхода на поле она спросила:
- Ты напишешь мне? На почтамт.
- Обязательно, - ответил он твердо. Так же твердо он знал, что никогда этого не сделает. - И ты мне напиши. Смотри, уже пора. Сейчас уберут трап.
Он смотрел, как она идет - одна по опустевшему полю. Так идут, ожидая пули в затылок или страстной мольбы вернуться. Ему показалось странным, что в его власти сделать так, чтобы тяжелый лайнер прыгнул в морозное небо без нее. Он подумал, что все может случиться, все эти игры с небом - бесконечная лотерея с несколькими несчастливыми билетами, и он век себе не простит. Но тут же он высмеял себя: "Ничего-то от тебя не зависело. Кто хочет остаться, тот остается и никаких обещаний не требует..."
У трапа она обернулась и помахала рукой. Он знал, что она близорука, и все же помахал в ответ. Трап отвезли, и стали вращаться лопасти одного из двигателей. Вскоре они стали неразличимы по отдельности, слились в один сверкающий диск, и воздух под крылом задрожал, взвилась снежная пыль. Тогда начал раскрутку второй двигатель.
Алеша вышел на площадь и стал на лыжи. Он хотел добраться до леса раньше, чем самолет успеет взлететь. Он бежал, стараясь дышать ртом, чтобы не так сжимало горло, и несколько раз останавливался поесть снега, чтоб проглотить тяжелый комок. И он не успел добраться до леса. Он увидел, как движется смерч пыли по взлетной полосе, и из сверкающей пыли взмыла гигантская серебристая птица. Она дождалась своего и теперь торжествующе, трубно, утробно ревела, медленно поджимая уже ей не нужные слабые ноги.
Одинокий лыжник бежал через поле, и над ним, над самой его головой, пронесся огромный лайнер, оглушив его и накрыв крестообразной лиловой тенью. Лыжник поднял голову и увидел длинный ряд круглых окошек вдоль фюзеляжа. "Она смотрит, - подумал он. - И должно быть, кажусь я ей тараканом, ползущим по листу ватмана. А пожалуй, так ей легче прощаться".
У леса он остановился и вытер рукавом мокрое лицо. Лесная тишина успокоила его. Лыжня была синей перед закатом, а по бровкам ее лежали теплые оранжевые блики. Он взглянул на солнце, висевшее низко в зеленом небе, и, свернув, побежал кратчайшим путем, который привел его к маленькому кладбищу, притаившемуся неподалеку от поселка, в тени развесистых тяжелых крон. На трех крайних могилах стояли пирамидки с привинченными наискось пропеллерами. Под ними приклепаны были фотографии на фарфоровых щитках; три молодых лица сияли белозубыми улыбками в лицо Алеше. Глядя на эти лица, хотелось сказать себе: "Спеши!" - и расхолаживающе думалось все о той же лотерее с несчастливыми билетами.
"До лета надо хоть половину сделать, - сказал он себе. - А там перерыв: что-нибудь грузить, таскать ящики. Главное, чтоб голова была свободна. И ничего больше! Ну, лыжи зимой, без этого не обойтись".
Он стоял на верху длинного и прямого спуска и думал о том, как вернется в Шереметьевку и одуревшая от скуки собака бросится с бешеным лаем на забор, а в окнах приподнимутся занавески, а потом надо будет готовить суп из концентрата - один брикет на четыре тарелки. И поспать немного, чтоб было второе утро и легче работалось заполночь.
И день этот будет так же похож на вчерашний, как и на завтрашний.
Лыжник сильно и далеко оттолкнулся палками и помчался по склону вниз. Где-то на середине его он понял, что все сегодняшнее останется в нем как выбор, которым всегда он будет гордиться - и всегда жалеть о нем. И, круто повернув внизу, подняв фонтан радужной пыли, исчез в этой пыли, за поворотом, в деревьях.
1960
