Читаем без скачивания Пряжа из раскаленных углей - Анна Шведова

Жители Песчаной улицы искренне гордились чистотой и порядком, но куда больше – своим благополучием, добропорядочностью и честностью. Кого попало в свои ряды они принимать не спешили. Они крепко стояли на своих ногах и зорко приглядывались к тем, кто мог нарушить годами установленный строгий порядок жизни. Посему нет нужды говорить, какому тщательному изучению и отбору подверглась я, девушка без имени и мало-мальски разумных объяснений, найденная словно брошенный котенок на подступах к малоприличному Воробьиному рынку. От меня так и разило Ужасной Тайной, от которой рукой подать до Страшного Преступления, а уж чего-чего, а скандала жители Песчанки никак не могли себе позволить.

Не знаю, почему меня в конце концов приняли. То ли благодаря искреннему заступничеству Дороты и ее мужа, умело содержавших небольшую чистенькую харчевню на стыке Песчаной и Клетушки, а то ли из-за необъяснимой благосклонности ко мне достопочтенного Габеаса Руппы, ушедшего на покой оружейника Императорской военной палаты и негласного головы Песчаной улицы и ее окрестностей. В один из первых же дней моего появления в Вельме Дорота представила меня достопочтенному Габеасу со словами, сказанными громким свистящим шепотом прямо ему на ухо так, что не услышать было невозможно:

– Попомни мое слово, Габеас, она не какая-нибудь финтифлюшка! Как пить дать дворянских корней! Ты слышал, как она говорит? Такому на Конюшенном Извозе, крутя кобылам хвосты, не научишься!

До сего момента я и не знала, как говорю, а потому была слегка озадачена. Разъяснения я получила позже: речь моя, как оказалось, была слишком правильной, грамотной и чистой для Воробьиного рынка, она была излишне книжной даже для Песчанки, но вот насчет Жемчужных холмов, тут достопочтенный Габеас засомневался. Что-то среднее, твердо сказал он. Потом свои соображения он подтвердил, когда изучал красивый, но явно не новый кошель, в котором я нашла дукаты. На чуть потертой бархатной поверхности кошеля был вышит некий заковыристый мудреный вензель, в котором особо дотошные разглядели буквы то ли «М» и «С», то ли «Д» и «А», а то ли «Н» и «В». Впрочем, никто понять так и не смог, как никем не был узнан и другой символ – силуэт крылатого человека – вышитый ниже. Даже достопочтенный Габеас, а ведь он слыл знатоком геральдики, ибо нельзя таковым не быть оружейнику Императорской военной палаты, не смог толком определить, к какому знатному Дому Дарвазеи относится вензель, однако в душе склонялся к кому, что сей знак вообще не из Внутренней Империи (Дарвазейская империя, как мне было снисходительно объяснено, бывает еще Верхней, предгорной, а еще имеет Внешние Колонии, расположенные на архипелаге Уденед и островах Своб – названия для меня ничуть не бывшие понятнее, чем обозначения звезд на небе), а кое-кого подальше, …и тут его фантазия давала сбой. Представить, что вне Внутренней Империи живут такие же люди с такими же проблемами и потребностями, желаниями и настроениями, он никак не мог, а потому был сильно за меня обеспокоен.

Ничего не дало изучение золотых монет – они были старыми, чеканка на них заметно стерлась, однако никто не смог признать в профиле носатого человека в короне не только нынешнего Императора Адрадора, а и его отца и даже деда. Монеты явно были чужими, но однако ж и не Фотейскими, и не Усафскими, и вообще никто ничего подобного не видал… Или рубинов: клейма ювелира на них так и не нашли. Или единственного украшения, бывшего у меня – неброского золотого колечка в виде цветка с зеленым камушком в сердцевинке. Колечко так и льнуло к моим пальцам, я любила его ласкать и им любоваться, и оно было единственной вещью, соприкосновение к которой будило хоть какой-либо отклик в моей потерявшейся душе: смутное ощущение того, что для меня это не просто украшение, но бесценный подарок дорогого мне человека. Увы, в моем нынешнем положении – неизвестного мне человека.

Да уж, мое появление на Песчанке произвело немало волнения, что, в свою очередь, дало волю буйной народной фантазии. В версиях людей постарше обычно я слыла незаконнорожденной дочерью какого-то лорда, давшего мне неплохое образование и до недавнего времени без усилий содержавшего меня вдали от собственного Дома. Предполагалось, что однажды меня решили отправить в другое место, по дороге я заболела и потеряла память. А потом потерялась и сама. Или что-то в этом роде.

В версиях куда более склонной к авантюризму молодежи чаще всего я была наследницей некоего отдаленного, но весьма богатого Дома, которую собирались насильно выдать замуж и которая удачно (сравнительно) сбежала… но потеряла память и со своим возлюбленным, готовившим побег, так и не встретилась. Или которая подпала под чары алчных и завистливых родственников, например, мачехи… Или просто поехала покататься, была похищена (при этом явно сильно ударившись головой), но потом освобождена доблестным рыцарем (почему рыцарь бросил ее на Воробьином рынке, об этом, конечно же, додумывать не успевали)…

Кое-кто из особо завистливых тайком придумывал и то, что неспроста при мне оказались все эти денежки: а ну как девица вовсе не из знати, а сама хозяйку (хозяина) обобрала да с этими денежками-то и скрылась. И вовсе память она не теряла, а прячется здесь, чтобы никто ее не нашел, и надо бы в Имперский Сыск заявить – вдруг беглянку ищут. Надо сказать, обвинение было не шуточным, мне и самой подобное в голову приходило – ведь объяснение золотым дукатам и рубинам искать надо, не сами же собой они народились как лягушки в пруду. В то, что я кого-то могу обокрасть, самой не верилось, не воровка я, не верю, однако всяко бывает, ну а вдруг деньги и впрямь чужие? Вдруг мне кто-то дал их на хранение (признаться, хиловатого охранничка же он себе нашел!) или я должна была их кому-то доставить, кому-то, очень сильно нуждающемуся в них? Увы! Я ничего не могла поделать! Память моя была пуста как колодец в жаркое лето и столь же правдива как бестолковое эхо. Я ничего не помнила до того момента, как очнулась на Воробьином рынке, а смутные обрывки ощущений и образов, иногда приходящие и уходящие сны ничего определенного не давали. Все придет в свое время, само собой и постепенно, радостно сообщил мне сосед-медикус Мади Клор, ибо в таком деле не стоит торопиться. Я бы и не торопилась, ну а вдруг, как я и вправду преступница? Вдруг за потерей памяти скрывается нечто ужасное? Вдруг добрые люди, приютившие меня в Песчанке, поплатятся за то, что пригрели на груди змею?

Достопочтенный Габеас Руппа, относившийся ко мне по-отечески снисходительно, казалось, моих опасений не разделял, но во избежание недоразумений решил кое-что проверить. По старой памяти он упросил знакомца из Имперского Сыска разузнать, что можно, о девице лет двадцати – двадцати трех, исчезнувшей из дому, или о похищенных рубинах… Не официально, разумеется, а так, по старой дружбе, чтобы в случае чего скандал деликатно свести на нет. Но когда и год спустя след моего происхождения так и не был найден, никто не спохватился заявить о похищенных драгоценностях, а скандал над благочестивой Песчанкой так и не разразился, Габеас Руппа окончательно успокоился и посоветовал мне следовать рекомендациям не ахти какого, но все же своего, местного, лекаря Мади Клора.

Так я и осталась на Песчаной улице. Окутанная тайнами, вызывающая завистливый шепоток или жалостливые взгляды, но принятая как равная. А это, между прочим, совсем не мало, когда у тебя нет ничего из прошлого. Даже имени.

Кстати, имя мне тоже выбирали всей улицей. Назвали меня Николестрой, правда, чаще меня звали просто Никки. Как я скоро узнала, николестрой здесь называли роскошный куст с продолговатыми темными, будто глянцевыми листьями и крупными, собранными в гроздья золотистыми ягодами, очень терпкими и кислыми, зато весьма ценимыми знающими людьми: рачительные хозяйки хорошо знали – николестра вкусна только после хороших заморозков. Вымороженная ягода становилась полупрозрачной, будто наполненной медом, и сладкой, но терпкости и приятной кислинки не теряла, оттого в начале зимы самым вкусным лакомством становились пышные пироги из ароматной золотистой ягоды.

Не думаю, что из меня собирались варить варенье или готовить пироги. Полагаю, Николестрой меня назвали совсем по другой причине. Именно в день святой Николестры, покровительницы путешествующих и странников, я была столь удачно обнаружена на мостовой у Воробьиного рынка, посему благочестивые жители Песчанки и решили, что носить мне ее имя в знак особого ко мне расположения. Мне было все равно. В моей бедной головушке не было ни малейшего отклика ни на одно из сотен женских имен, которые несколько вечеров подряд вслух зачитывала из месяцеслова Ликанея, юная племянница Дороты, так что выбор чего-то определенного ничего не стоил. Никки так Никки, это ничуть не хуже какой-нибудь Мартимьянны, Клоринды или Лавестулы.