Я потерла виски, пытаясь избавиться от непрошенных чувств, к которым примешались еще и другие, более застарелые, вбитые… мамой. К горлу подступила тошнота, как всегда, когда я вспоминала о родителях…
Мы жили в глухой деревне, еще более глухой, чем городишко, где познакомилась с Дмитрием Сергеевичем. Родители пили не просыхая. И мама под этим делом очень любила давать мне наставления. Где-то так класса с седьмого, как только у меня округлились те места, которые выделяют девочку среди сверстников. А у меня они не хило так округлились и безусловно привлекали взгляды противоположного пола.
Могу сказать спасибо только за одно — хотя бы не била. Если не считать того, что периодически гоняла полотенцем по дому. Поначалу особенно доставалось попе и ляжкам. Но когда я поняла, что конкретно злит мать, перестала вообще носить юбки. Штаны действовали на нее успокаивающе.
Ну и главной темой всех нравоучений стала, естественно, тема полового созревания и раннего секса. Мне долго вбивали в голову, что я, видите ли, слаба «на передок», как любила выражаться мать. Отец так и вообще обзывался непотребными словами.
В общем, не жизнь, а сахар. Не знаю, как умудрилась не свихнуться и не спиться вместе с большинством своих одноклассников. Приноровилась не злить родителей лишний раз. Училась отлично, одевалась скромно, и плевать хотела, что в школе смеялись. Старалась во всех смыслах не отсвечивать.
И все равно с периодичностью примерно раз в месяц или два ловила полотенцем по жопе. И слушала дикие вопли, что ничего путевого из меня не выйдет, что первый же встречный заделает мне ребенка, потому что я шлюшка малолетняя, все в бабку. Что я, видите ли, только и мечтаю, чтоб меня поимел какой-нибудь самец. Ну и конечно вопли о том, чтобы не смела являться в дом, если понесу. Мать молода и бабкой становиться не мечтает.
Я не знаю, как справилась. Наверное, защитная реакция организма — пряталась в своем внутреннем мире, придумывала истории, часто уходила в себя. Старалась, честно старалась, не относить их комментарии на свой счет, понимая, что, наверное, что-то там у мамы когда-то случилось в молодости, от чего она несчастна и срывает зло на мне. Было безумно ее жаль. Но, видимо, все же что-то отложилось на подкорке и всплыло именно в тот день, в женском туалете.
Дмитрий Сергеевич, сам того не ведая, взбередил детские обиды и страхи, когда поднял во мне ту бурю сладострастия. Я разрывалась изнутри от терзавших меня противоречий: одновременно дрожала от одуряющих эмоций, впервые целуясь с мужчиной, впервые позволяя делать со мной такое, и сгорала от стыда, признавая с горечью, что мама, как не прискорбно, была права — я шлюшка. Разве можно так плавиться в руках почти незнакомого мужчины? Это ли не то, о чем предупреждала мать? Просто проснулось оно поздно, когда уже и не ждали…
И я разрыдалась. А Дмитрий Сергеевич оказался… он оказался лучше, чем я о нем успела подумать там, на трассе, и на свадьбе. Он остановился… во что почти невозможно поверить. Я все же учусь на фельдшера и анатомию знаю на отлично. И хотя вживую голого мужчину еще не видела, пока, но прекрасно понимаю, как устроен мужской организм. То, что он сдержался и не лишил меня девственности прямо там — большой жирный плюс в его карму, как говорится.
— Устинова… Дарья, — прозвучало с преподавательского места. Я и не заметила, как он начал знакомство с группой. А ведь мое имя в самом конце списка.
Нерешительно подняла руку, а он оторвался от журнала и заметно поморщился, когда наши глаза встретились. Или мне просто показалось? В следующую секунду он уже снова смотрел в журнал.
— Федоров Ярослав…
Вот так… возможно, даже не узнал. Хотя фамилия должна была быть знакома, Таня ведь договаривалась с ним о практике еще до свадьбы. Эх, Дмитрий Сергеевич, короткая у вас память.
Глава 3
К ноябрю я вынуждена была признать, что реаниматологию я безбожно завалю, если Сергей Владимирович срочно не вернется в колледж. И всему виной его ужасный сын. Или не он, а моя дурная фантазия?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Скажите, как может девушка, у которой ни разу не было секса, о таком думать? Вот и я не знаю. Откуда эти образы перед глазами? А еще эти ощущения… такие сладкие и такие запретные… зачем он это сделал со мной там?
Ответов на мучившие меня вопросы я так и не нашла. Зато теперь точно знала, где проведу зимние каникулы. Домой. К брату и его семье. Пусть прочистят мне мозги.
Алексей, мой двоюродный брат, то есть отец Алексей, если быть точной, взял меня к себе после смерти родителей. Мне было пятнадцать, когда случился пожар в нашей маленькой хибаре. Я по чистой случайности задержалась тем вечером у одноклассницы. Как выяснилось, возгорание произошло от брошенной на пол сигареты. Отец…. Нет, не хочу вспоминать!
Других родственников у меня не было, и Алексей вместе с Катей, своей женой, оформил опекунство и вывез меня из той дыры, где я росла.
А еще он буквально вытянул меня из психологической грязи, в которую старательно запихнули те, кто должны был быть самым главными людьми в моей жизни. Алексей, наплевав на всех психологов, сам изо дня в день снимал с меня всю лишнюю гадость. Вправлял мне мозги. Убеждал, что я не ничтожество и не безнадежная шалава. С любовью и верой очищал меня от вбитых матерью комплексов.
Всем вместе, Алексею, Кате и ее родственникам, Ольге и Петру, это удалось. Если б не они, я не знаю, что бы со мной стало. Сейчас мне девятнадцать, я вполне могу проанализировать свое прошлое. Восхищаюсь братом искренне. Он проделал огромную работу, возвращая меня к нормальной жизни.
Одного не смог исправить — того самого ощущения внутри — мы мало о нем говорили. Только с Катей. Но она сама дико смущалась. И данное противоречие так и осталось на дне души.
Наверное, именно в этом причина того, что в свои девятнадцать я не дружила с мальчиками и даже не целовалась по-настоящему… до появления Дмитрия Сергеевича.
Мне определенно нужно к Алексею за советом. Я знаю, он сможет помочь. Но, увы, до каникул еще далеко. Перед новогодними праздниками у нас длинная производственная практика, а значит, мне придется работать где-то поблизости от моего временного преподавателя, будоражащего во мне странные незнакомые чувства. И я не знаю, хорошо это или плохо.
— Ребята, в понедельник выходит профессор Некрасов, так что сегодня была наша последняя лекция, — сообщил он ровным голосом и впервые посмотрел прямо на меня. Не знаю уж, специально и рефлекторно. Возможно, просто не ожидал, что я сама буду на него смотреть. Вздрогнул даже как будто.
Нет. Я просто придумываю. Почти месяц полного игнора, а тут вздрогнул, ага… Даша, какая ж ты дура! Вон уже на Киру смотрит, на нашу старосту. А та прям вся светится от повышенного внимания к своей персоне. Еще одно новое чувство, познанное мной за время болезни профессора. Лучше бы реаниматологию познавала, Дашка-дурашка.
А все дело в Кире и в ее подружке Нике. Не знаю, как они затесались в нашу почти идеальную группу. Нет, учились они обе на отлично, но какие же обе мегеры. А еще очень эффектные девчонки.
И вроде Дмитрий Сергеевич не особо на них реагировал — все же он профессионал до мозга костей, но мне так и хотелось порой впиться в их холеные моськи коготками. Одергивала себя, понимая, что не имею никакого права на ревность. Но, увы, дурацкое чувство не поддается контролю. Сидит себе в глубине и пилит, пилит…
— Дмитрий Сергеевич, а вам понравилось у нас? Не хотите заняться педагогической деятельностью? У вас здорово получается.
Ника стрельнула глазками, а тот улыбнулся в ответ.
— Как только пойму, что на преподавательском поприще я могу сделать больше, чем в нейрохирургии, так сразу же, Вероника.
— А к вам можно попасть как-то на практику? Это очень интересно, — она как будто случайно поправила воротничок на блузе с глубоким вырезом.
Дима опять зачем-то бросил быстрый взгляд на меня, но любезно ответил:
