таких очаровательных, как её племянницы-близняшки. Но одно дело любоваться этими прелестными созданиями со стороны, когда они весело галдят, играя с оравой таких же прелестных созданий в парке или сквере, или трогательно спорят друг с другом, чья сейчас очередь качаться на качелях, и другое дело пустить их в свою жизнь, позволить им занять там свободное место и время, которых и так катастрофически не хватает.
У тёти Алины была дальняя родственница, что-то вроде троюродной сестры, с которой они никогда не общались, хотя и жили неподалёку. Тётя Полина (так, оказывается, её звали) отличалась совсем иным складом характера и вела совсем иной образ жизни. У неё не было ни образования, ни какой-либо более или менее серьёзной работы. Вообще, между ними было очень мало общего, за исключением того, что обе никогда не выходили замуж и не имели ни собственной семьи, ни детей. Во всём остальном тётя Алина и тётя Полина были совершенно разными. Поэтому неудивительно, что они не поддерживали никаких отношений друг с другом. По крайней мере вплоть до того момента, пока двум маленьким девочкам, неожиданно оставшимся без родителей, не понадобилась их помощь.
Это случилось где-то около года тому назад. Тогда тётушки и увиделись в первый раз в своей жизни. Разговор получился очень коротким, но и этого было достаточно, чтобы понять, насколько непохожи их взгляды на жизнь и на воспитание детей, и что растить осиротевших племянниц они могут только поочерёдно. Не имея возможности долго думать и выбирать, тётя Полина тут же согласилась взять на себя обязанности «будничной тётушки», которая должна была заниматься девочками с понедельника по пятницу. Тем более что среди недели Тоня и Лера большую часть времени проводили в школе, и тёте Полине оставалось лишь отводить их туда каждое утро за руку, а после полудня забирать домой. В остальном жизнь её ничуть не изменилась. Завтрак, обед и ужин – она готовила их и раньше, только теперь стол накрывался на троих, и от этого было как-то веселее. Грязная посуда и бельё? Но пока две прилежные школьницы сидели в классе за партами, у неё хватало времени навести порядок, к тому же и это было для неё не ново. Несколько пар детских платьев и ленточек не могли сделать привычную работу тяжелее. А всё остальное, вроде разбросанных игрушек, потерянных пуговиц или случайных дыр на носках или колготках, и подавно. Неудивительно, что время с понедельника по пятницу пролетало незаметно. «Будничная тётушка» и глазом не успевала моргнуть, как приходила пора уступать свой пост «праздничной тётушке».
Совсем иначе, медленно и вяло, тянулось это же самое время с пятницы до понедельника. Оно вдруг превращалось в неуклюжую каракатицу и начинало то замирать на месте, то мучительно ползти вперёд, позволяя сосчитать каждое своё движение и каждый свой шаг. Девочки уезжали. Дома становилось тихо и пусто. И тётя Полина внезапно впадала в какое-то грустное и унылое состояние. Каждый раз, проходя мимо детской, она смотрела на игрушки, терпеливо дожидающиеся своих хозяек, и ей казалось, что и её убрали в ящик вместе с куклами и плюшевыми медвежатами и что она тоже кого-то ждёт. Но не только для неё выходные стали длиться намного дольше, чем прежде. Тётя Алина тоже почувствовала это. А почувствовав, быстро поняла, какую ошибку она совершила, согласившись стать «праздничной тётушкой». Всё, что она связывала с этой ролью сначала, оказалось в корне неверным, и совместный отдых, такой, каким она его себе представляла, почему-то не был отдыхом и не приносил никому ни радости, ни новых сил.
В её доме была шикарная библиотека, в которой целая полка отводилась детским книгам с большими красочными иллюстрациями. Тётя Алина годами подбирала их и обычно очень ревностно относилась к своим сокровищам. Вход в это святилище был закрыт для посторонних, но ради девочек тётушка сделала исключение из правил, позволив им брать ключи от высокой створчатой двери, ведущей в самую светлую и уютную комнату в доме с мягким кожаным диваном и журнальным столиком возле окна и тремя огромными книжными шкафами вдоль стен. Тётушка сама не знала, почему она так поступила, и впоследствии не раз жестоко ругала себя за опрометчивость и легкомыслие. Может быть, её подкупил восторженный блеск двух пар детских глаз, когда Тоня и Лера впервые оказались в самом потаённом уголке её дома. Может быть, тётя Алина поддалась внезапному порыву великодушия и оказалась жертвой сиюминутной слабости. Трудно сказать, но так или иначе разрешение было дано, и с тех самых пор девочки часами стали пропадать в библиотеке.
Сначала это радовало тётушку. Во-первых, она смогла таким простым способом вернуть какое-то подобие прежних выходных в свою лишённую покоя и отдыха жизнь и восстановить то, что принято называть душевной гармонией и равновесием. А во-вторых, не нужно было переживать за Тоню и Леру: девочки всё время находились под присмотром и занимались делом, о пользе и благотворном влиянии которого вряд ли кто-либо мог поспорить. Первый месяц тётя Алина пребывала в отличном расположении духа и даже сумела убедить себя в том, что всё идёт строго по плану. Сама обстановка и атмосфера её дома, говорила она себе, учат и воспитывают племянниц, помогают им измениться к лучшему, приобрести тот едва заметный налёт изящности, без которого молодым девушкам не обойтись и который никогда не сможет дать им тётя Полина. А ведь думать нужно не только о настоящем, но и о будущем. И «праздничная тётушка» каждый раз тяжко вздыхала на этот счёт.
Спустя пять или шесть недель она решила поинтересоваться, сколько книг успели прочитать Тоня и Лера, и какая из них понравилась девочкам больше всего. К её крайнему удивлению сестрички лишь переглянулись друг с другом и растерянно пожали плечами в ответ. Тётушка была смущена и озадачена и, когда в следующий раз девочки взяли ключ от большой створчатой двери и уединились в библиотеке, она последовала за ними и, преодолевая отвращение, приложила ухо к замочной скважине. Внутри царило странное оживление, и слышался заливистый детский смех. Тётя Алина толкнула тяжёлую дверь и решительно переступила порог своей любимой комнаты. То, что она увидела, повергло её в шок. Библиотека, которая предназначалась для размышления и ухода в самого себя, глубоких внутренних переживаний и погружения в иной, невидимый постороннему глазу мир, превратилась в яркое, пёстрое и до неприличия шумное место, что-то среднее между балаганом и подиумом для выступления фотомоделей или кинозвёзд. Повсюду висела и лежала кукольная одежда, похоже, придуманная и изготовленная самими организаторами
