прозевал действительную опасность с левого фланга, со стороны своих братьев по разуму. Левые революционеры в свою очередь хотели попытаться порулить этой несчастной страной. Стихия понемногу раскочегаривалась, и это было тем более опасно, что чего-чего, а дефицита в «руководящих и направляющих» силах не было. Уже в начале октября нельзя было сомневаться, что злополучный демократический парламент революционного самодура Керенского доживает свои последние дни. Нависала багровая туча. Надвигалось новое, ужасное зло - гражданская распря.
Всякая дисциплина в русской армии была после Февральской революции сразу разрушена "приказом No 1", отменявшим отдание чести. И пошло-поехало. Так смотрели на дело обиженные старые генералы и амбициозные молодые поручики. Но это все вздор. Старая армия отражала господство старых классов. Старую армию сразу убила революция. Если крестьянин под революционными лозунгами пинками прогонял помещика из поместья, а то и убивал его, то понятно, что сын этого крестьянина никак не мог подчиняться сыну помещика в качестве офицера.
Армия - не только техническая организация, связанная маршировкой и отданием чести, а моральная организация, основанная на определенных взаимоотношениях людей и классов. Когда старые отношения взрываются революцией, армия неизбежно гибнет. Так было всегда. Так что у новых властей получалась в итоге не армия, а бродячий цирк.
Естественно, что всякая работа штаба в это время вообще, а в частности, нашего хозяйственного генерал-квартирмейстерского отдела, почти совсем прекратилась. По старой привычке мы - офицеры, упорно продолжали посещать штаб, где убивали свое время за каждодневной игрой в шахматы, шашки, в злободневных разговорах и в обсуждении назревающих событий, стараясь, подняв завесу, заглянуть в смутное будущее. Так сказать, притихли, принюхиваясь к новым ветрам. Как в это время воевала наша доблестная армия с врагами, было решительно непонятно.
Свято место пусто не бывает, так что скоро у нас появились самозванные конкурирующие властные органы. Так что, боевой темой для наших бесед, весьма часто, служили несуразные, подчас дикие постановления армейского комитета, заседавшего здесь же, в Ботушанах. Это детище революции, созданное с очевидной целью подорвать престиж офицерского состава и тем самым ускорить развал армии, косо смотрело на всех нас поголовно, расценивая офицеров штаба вообще, а особенно офицеров генерального штаба, как определенных и закоренелых контрреволюционеров. Как там, у Шекспира в "Ромео и Джульетта" говорится: "Бунтовщики! Кто нарушает мир? Кто оскверняет меч свой кровью ближних? Не слушают! Эй, эй, вы, люди! Звери!"
Самой заветной мечтой злобствующего армейского комитета, знающем толк в беспределе, было поставить нас всех к стенке. Но пока они не решались. У меня по заднице от таких захватывающих перспектив частенько пробегал холодок. Хотя, пока еще никакой непосредственной опасности нам не грозило. Наличие румынских частей в городе и юнкеров местного военного училища, в значительной степени обуздывало аппетиты "товарищей". Однако, у большинства из нас душевное равновесие было нарушено, росла растерянность, совершенно не было уверенности в завтрашнем дне. Кроме того, становилось до боли обидно, что даже недалекие румыны и те как-то поддерживают у себя какой никакой порядок, а мы русские - гордо считающие себя мировой державой, не в состоянии организовать у себя вообще никакого, у нас царит полный хаос.
Невозможно было оставаться равнодушным и видеть, как убогие мероприятия "Нового Правительства" окончательно разваливают в армии все то, что с большим трудом удалось пока сохранить. Становилось ясно, что гибнет не армия, не фронт, а гибнет уже все государство. Даже самые неисправимые оптимисты и те уже считали, что Россия катится в бездну по наклонной плоскости.
Вначале, значительная удаленность от очага революционной заразы -- Петрограда позволила армиям Румынского фронта, в том числе и нашей, дольше других сохранять, хотя бы видимый порядок. Но гнусная социалистическая пропаганда продолжала свое черное дело. Грабь награбленное! Что можно противопоставить такому мощному лозунгу? Развал фронта, происходивший обратно пропорционально расстоянию до Петрограда, постепенно близился и, наконец, проник и в нашу армию. Жалкие попытки противодействия, не поддержанные к тому же свыше, были совершенно безуспешны. Толку от них не было, остановить заразу мы оказались бессильны. Кризис грыз армию, как крыса сулугуни.
В роли вынужденных зрителей, мы наблюдали развертывающуюся кошмарную и мучительную драму: с хрустом, как вешний лед, ломались вековые устои, рушились старые идеалы, традиции благородного прошлого, падали покровы, обнажая гнусное бесстыдство и отвратительное убожество многих наших " перековавшихся" руководителей, еще вчера купавшихся в лучах царского блеска и ласки, а ныне делавших головокружительную революционную карьеру. Несся ужасный вихрь, тайфун, превращавший все в груду обломков.
В зависимости от степени своей впечатлительности и восприимчивости, каждый из нас самостоятельно переживал душевные страдания и мучился сознанием своей беспомощности. Командующий нашей 9-й армии Анатолий Киприянович Келчевский, всегда привыкший держать нос по ветру, оказался в конец обескуражен. Раньше всегда веселый, жизнерадостный, душа общества, как принято говорить, он теперь совершенно осунулся, согнулся, пожелтел, состарился. А вместе с ним поник и я. Так как я всегда стремился выслужиться перед своим начальством, выдавая себя за искреннего друга командующего, правда, не всегда это получалось. Каши с ним, конечно, не сваришь, но как приятель – он лучше не придумаешь. Ну, там чаек попить, в шахматы или карты перекинутся. Тем более ,что сам командующий был не боевой офицер, а из наших - штабных, и долгие годы совместного пребывания в штабе 9-й армии -- весьма сблизили нас.
Видя ежедневно Анатолия Киприяновича, я с тайным злорадством замечал, как помимо горьких переживаний, испытываемых всеми нами, его лично гнетет еще и острая боль разочарования в ужасных результатах "бескровной революции". На это у меня имелись
