было назвать невзрачным. Изумрудно-зелёные камни были филигранно огранены и окружены орнаментом из серебра, лунного металла, как его называли в древности. Что это за камень на самом деле не знал ни один ювелир. Аналогов ему не существовало, одно это уже делало гарнитур бесценным.
Украшения в той или иной степени визуализировали символ рода Хааннаахов — ирбиса или снежного барса. По преданию, в далёкой древности их предок по прозвищу Ирбис заказал подарок для своей возлюбленной. Ювелиры создали уникальный по красоте гарнитур. Он состоял из перстня, парных браслетов, серёг, колье (илин кэбизер) и головного украшения (бастына). Никто не знает, что произошло на свадьбе, но невеста умерла, а камни небесной чистоты стали изумрудно-зелёными, как цвет её глаз. Предок сменил прозвище на Кровавый и больше не женился.
Баабыр улыбнулся, его всегда забавляла эта часть легенды, ведь если бы их прапрапрапрапра — и бог его знает сколько ещё прапрадед завязал с женщинами, то их род вообще бы не продолжился. Это только люди могут поверить в непорочное зачатие, у оборотней таких прецедентов не было.
Да, у всех древних семей всегда есть история и собственные традиции. Род Хааннаахов не исключение. Что бы там не произошло в древности, но традицию хранить и «выгуливать» семейные реликвии чтили свято. Каждый отпрыск их семьи по достижению тридцатилетнего возраста должен был отправляться в путешествие длиною в пять лет с гарнитуром по стране. Позже украшения дополнились коллекцией аутентичных предметов. Со временем Хааннаахи стали владельцами одного из богатейших частных собраний старины в России. Отец путешествовал свою пятилетку с гарнитуром, а вернулся из путешествия с невестой. Хахай семь лет назад также познакомился со своей будущей женой во время выставки семейной коллекции в Екатеринбурге. Бэдэр все уши прожужжала Баабыру на счёт невесты, когда тот отправлялся в путешествие.
Вся семья последние пять лет ждала от него вестей о помолвке, но он неизменно отвечал, что на нём семейная традиция дала сбой, не желая вдаваться в подробности личных проблем. Завтра откроется экспозиция предметов старины из Республики Саха-Якутия, а ещё через две недели, в канун Нового года, за ним прилетит самолёт, и он наконец-то отправится домой. Всего две недели и свобода, полнейшая свобода. Традиция всё-таки дала сбой.
Глава 2
Чёрт, как же болит голова. Утреннее падение явно не прошло бесследно. Шишка на затылке и тупая, ноющая боль стали моими спутницами. Настроения не прибавила и вполне заслуженная выволочка от шефа. Вот умеют же некоторые, не кричать, не ругать, даже интонацию голоса не изменить, но так весомо припечатать, что уж лучше бы наорал.
— Ягерова, вот скажи мне, как ты умудряешься опаздывать, если живёшь в пятнадцати минутах ходьбы черепашьим шагом от работы? Сегодня от выговора тебя спасло только то, что Хааннаах и сам опоздал, — шеф укоризненно сверлил меня взглядом в поисках давно утраченной совести. — Речь на открытие выставки готова?
— Ночью скинула вам на почту, — с готовностью отрапортовала я, надеясь на смягчение приговора.
Шеф бегло просмотрел основные тезисы.
— Неплохо, надо только имена потренироваться произносить. Уж больно непривычные, — ещё один укоризненный взгляд в мою сторону, и я получила помилование. — Теперь понятно, почему опоздала. Кто ж до четырёх утра речи пишет, если к восьми на работу? Иди уже с глаз моих, ударница ночной смены!
— Шеф, это вы меня сейчас ласково со жрицами любви сравнили? — пошутила в ответ.
— Какая из тебя жрица любви? — подхватил он шутку, — так, сова недобитая.
— А вот сейчас обидно было, это что мне в случае увольнения дальше в ночные бабочки дорога закрыта?
— Брысь отсюда, я сказал! Ишь, ты, язва языкатая!
Я со смешком покидала кабинет, пока начальство сменило гнев на милость. Вырваться в травматологию и провериться на сотрясение так и не вышло, просто вылетело из головы, пока рассылала пресс-релиз на открытие выставки, проводила аккредитацию региональных журналистов и готовила анонсы мероприятий будущей недели. Да и смысла идти в больницу всё равно не было. За прошедший год я не позволила себе ни одного больничного, работала в режиме двадцать четыре на семь, ибо мой график предполагал сопровождение муниципального руководства на все более-менее крупные общественные, культурные, спортивные мероприятия в городе и районе. А их было достаточно не только в будние дни, но и в выходные.
Так что, забежав в круглосуточную аптеку за обезболивающим, наскоро приняв душ и употребив на ужин яичницу, я завалилась спать.
Проснулась с первым будильником, а не на пятом, как обычно. Состояние было похоже на жесточайшее похмелье, голова просто раскалывалась, как будто на неё надели кастрюлю и несколько раз ударили сверху молотком. Запивая очередную порцию обезболивающих кофе, я пыталась найти хоть один плюс в подобном пробуждении. Ну, хоть приду ко времени. Опоздания вообще мой бич, но только по утрам. По внутреннему режиму я стопроцентная сова, мозг включается часам к одиннадцати дня, но вполне активен до трёх-четырёх часов ночи. В студенчестве такой режим меня не раз выручал. Я старалась брать от жизни максимум: лекции, секции, подработки, посиделки с друзьями, поэтому до учёбы я добиралась в лучшем случае после полуночи. На качестве обучения это не сказывалось, поэтому родители просто качали головой и не вмешивались, не забывая, впрочем, мне напоминать, что весь мир живёт в другом графике и я жестоко пожалею, что не перестроила свой режим.
Скорее бы уже весна, так надоело жить кротом из сказки про Дюймовочку. Дневные сумерки длятся в лучшем случае часов шесть, остальное время непроглядная ночь. Ещё и эта постоянная сырость, чтоб её, которая за осень пробирает до самых костей так, что уже начинаешь мечтать о морозе, хрусте снежка под ногами. Иногда с чашкой кофе, обмотанная пледом, в маминых шерстяных носках я признавалась сама себе, что самую малость жалею, что сбежала от родительской опеки именно в этот город на Северо-Западе нашей необъятной Родины. Что мне мешало съехать куда-то поближе к югу?
Таблетки, наконец, подействовали, и голова перестала напоминать вечевой колокол. Ранний подъём позволил не торопиться и спокойно прогуляться до краеведческого музея, где через пару часов откроется экспозиция. Само здание музея — прекрасный образец древнерусского зодчества, с крышами-луковицами, массивными стенами толщиной около метра, маленькими окошками и деревянными лестницами с резными балясинами.
Сейчас здание музея казалось каким-то волшебным, тихим, укрытым белым пушистым покрывалом выпавшего за ночь снега. Дорожки ещё не успели прочистить, но уже видна протоптанная
