Читаем без скачивания Брат Андрей, Божий контрабандист - Джон Шерилл

Со времен испанской оккупации в Голландии по-прежнему существует некоторая напряженность между католиками и протестантами. В течение рабочей недели торговец рыбой спокойно общается с владельцем скобяной лавки, но в воскресенье первый со своей семьей идет в северную часть деревни в римскую католическую церковь, в то время как второй направляется с семьей на юг в протестантскую церковь, и по пути они не приветствуют друг друга даже кивком головы. Наша семья страшно гордилась своими протестантскими традициями. Я думаю, отец был очень доволен тем, что наш дом располагался в северном конце деревни, потому что вся длина улицы позволяла ему демонстрировать тот факт, что он двигается в правильном направлении. Из-за глухоты папы мы всегда сидели на самом первом ряду в церкви. Но ряд был слишком коротким для всей семьи, и мне всегда удавалось тащиться позади, пропуская вперед маму с папой и остальных детей. Затем я шел к задним рядам, чтобы "найти место". Обычно я находил его как можно дальше от церкви. Зимой я катался по замерзшему каналу на деревянных кломпенах. А летом во время богослужения я сидел в поле так тихо, что вороны садились мне на плечо и слегка поклевывали ухо.

Какой-то удивительный инстинкт всегда точно подсказывал мне, когда заканчивается богослужение, и я успевал вовремя проскользнуть на церковную паперть в тот самый момент, когда первые страдальцы выходили из здания церкви. Я стоял рядом с проповедником, который ни разу не заметил моего отсутствия. Я слушал, что говорят прихожане о проповеди, и таким образом узнавал тему, содержание, а иногда даже сущность всего повествования.

Эта разведка была исключительно важной для меня, потому что без нее я не смог бы справиться с главной частью этого приключения. В Голландии было принято после церкви собираться по домам. Такие собрания обязательно включали в себя три компонента: там пили кофе, курили сигары и подробно обсуждали проповедь. Мужчины в нашей деревне могли позволить себе эти длинные черные сигары только раз в неделю. Каждое воскресенье, когда жены варили крепкий черный кофе, они вытаскивали свои сигары и закуривали с великой торжественностью. По сей день, когда я улавливаю запах кофе и сигар, мое сердце начинает биться сильнее. Этот запах ассоциируется у меня со страхом и возбуждением - смогу ли я и на этот раз одурачить родителей, которые считают, что я был в церкви во время проповеди?

"Насколько я помню, проповедник только в прошлом месяце говорил на тему из Евангелия от Луки (3:16)", - замечал я, отлично зная, что это не так, но таким образом давая понять присутствующим, что я прекрасно помню, о чем проповедовал сегодня наш пастор.

Или: "Хорошо он сегодня сказал о политиках, - вставлял я, воспользовавшись тем, что ухватил кусочек разговора. - Думаю, бургомистр будет взбешен".

Эта техника срабатывала на отлично. Сейчас я краснею, когда вспоминаю, как редко посещал церковь в том возрасте. Но я краснею еще больше, когда вспоминаю, что моя доверчивая и простосердечная семья ничего не подозревала.

К 1939 г. вся страна увидела то, что семья Уэтстров поняла уже давно Германия всерьез настроилась завоевать ряд стран, куда входила и Голландия. В нашем доме редко говорили об этом. Бас был болен, доктор назвал его болезнь туберкулезом. Папа с мамой перебрались на матрац в гостиной. В течение долгих месяцев Бас лежал в их крошечной спальне и кашлял, кашлял и кашлял. Его тело усохло настолько, что на кровати остались лежать только кожа да кости. Его страдания усугублялись тем, что он не мог сказать нам, как он себя чувствовал.

Помню, как однажды, как раз после моего одиннадцатого дня рождения, я пробрался к нему в комнату, пока мама возилась на кухне. Входить туда было строго-настрого запрещено, потому что его болезнь была заразной. Но я именно этого и хотел. Если Бас умирал, то я тоже хотел умереть. Я бросился к нему на постель и целовал его в губы. Бас умер в июле 1939 г., а я был здоров, как всегда, и мне казалось, что Бог обманул меня дважды.

Через два месяца, в сентябре, правительство объявило о всеобщей мобилизации. Впервые мама настроила свое радио на волну новостей.

Мы включали приемник на полную мощность, но папа все равно не слышал. Тогда моя младшая сестра Гелтье садилась рядом с ним и выкрикивала ему самые важные сообщения.

"Все резервные части активизированы, папа".

"Все частные автомобили реквизированы".

К вечеру на дорогах образовывались пробки, и эти бесконечные пробки стали характерной чертой последних месяцев перед вторжением немцев на нашу территорию. Все автомобили Голландии двинулись в путь. На север устремилось столько же машин, сколько и на юг. Никто не знал, откуда ждать нападения, но все старались как можно быстрее уехать. День за днем, в мешковатых брюках и потертой рубашке, я стоял под деревом, где когда-то стоял Бас, и наблюдал за происходящим. Ни у кого не было желания разговаривать. Только мистер Уэтстра, казалось, набрался смелости выразить словами то, что мы все знали. Не понимаю, почему меня в это время так потянуло к этой семье, но я частенько проходил у них под окнами.

"Добрый день, Андрей".

"Добрый день, миссис Уэтстра".

"Идешь по поручению мамы? На, съешь печенье, чтобы сил прибавилось". Она взяла блюдо с печеньем и поднесла к окну.

Мистер Уэтстра выглянул из-за стола на кухне. "Это маленький Андрей? Хочешь посмотреть на мобилизацию?"

"Да, сэр". По какой-то причине я спрятал печенье за спину.

"Андрей, молись за страну каждый вечер. Нас ожидают впереди трудные времена".

"Хорошо, сэр".

"Что мы можем сделать своими пугачами против самолетов и танков?"

"Да, сэр".

"Они придут сюда, Андрей, в своих стальных касках, со своим высокомерием и ненавистью, а мы можем лишь молиться". Мистер Уэтстра подошел к окну и облокотился на подоконник. "Ты будешь молиться, Андрей? Молись, чтобы у нас хватило смелости выполнить то, что мы должны, а исполнив свою обязанность, стоять до конца. Ты сделаешь это, Андрей?"

"Да, сэр".

"Молодец". Мистер Уэтстра вернулся в комнату. "Ну, беги, куда мама просила".

Но, когда я повернулся и пошел было по улице, мистер Уэтстра позвал меня обратно. "Съешь свое печенье. Знаю, наша печка действительно иногда страшно дымит. Но теперь, когда я вставил в окно новое стекло, она работает нормально".

В тот вечер, лежа в своей постели на чердаке, я думал о мистере Уэтстра. Значит, он знал про печку. И не сказал отцу, как сделал бы любой взрослый в нашей деревне. Интересно почему. Мне также было интересно знать, почему он просил меня молиться. Что пользы от моих молитв!

Бог их не услышит. Если немцы действительно придут, я сделаю им что-нибудь более серьезное, чем молитвы. Я уснул с мечтами о тех подвигах, которые в одиночку совершу против врага.