Читаем без скачивания Тайна черной жемчужины - Елена Басманова

– Ее я вижу впервые. – Голос девушки дрогнул.

– В самом деле? – недоверчиво спросил смазливый жандарм. – Но вы, разумеется, знаете, что недавно, в Москве, в Успенском соборе Кремля совершена кощунственная кража. Злоумышленник посягнул на древнюю святыню Руси – икону Пресвятой Богородицы. Похищена часть серебряного оклада с черными жемчужинами.

Татьяна Зонберг смотрела на жандармов с ненавистью.

– Как вы можете объяснить появление краденой жемчужины в вашем купе? – грозно нахмурился старший из допрашивающих.

Тупые царские сатрапы раздражали девушку. Терпение ее лопнуло, она усмехнулась и выкрикнула со злобой:

– Велите доставить меня домой! Да срочно телефонируйте доктору Коровкину! А за эту провокацию и за Плеве вы ответите!

Глава 2

«Когда дела идут хорошо, что-то должно случиться в ближайшем будущем», – думал профессор Петербургского университета Николай Николаевич Муромцев, не зная, что в конце наступившего века эту мысль назовут Вторым законом Чизхолма. Сейчас же, в один из сентябрьских дней 1902 года, он размышлял не о парадоксальных законах бытия, а о том, что лето прошло без треволнений и происшествий, что установленное в лаборатории новое немецкое оборудование работает превосходно, что его собственные знания и опыт востребованы в такой мере, о которой он не мог ранее и мечтать. А причина участившихся обращений к нему, известному химику, – предстоящее празднование 200-летия Санкт-Петербурга. До него оставалось менее года, и к будущим торжествам намечалось подготовить необычные зрелища, да так, чтобы юбилей столицы прогремел на весь мир, чтобы рассказы о нем превращались в легенды и передавались из уст в уста...

Все шло превосходно, и все-таки маленький червячок нехорошего предчувствия шевелился в душе профессора Муромцева. Своими смутными тревогами он не делился ни с женой, Елизаветой Викентьевной, ни с дочерьми: ему не хотелось нарушать радостный ритм их жизни. Старшая, Брунгильда, уже второй год посещала Консерваторию, класс Есиповой. Прославленная пианистка и педагог приняла ее к себе, и девушка старательно занималась и днем, и вечером. Она готовилась к первому заграничному путешествию, точнее – к гастрольным концертам. Младшая, Маша, которую профессор мысленно все еще называл по-домашнему Мурой, училась на историко-филологическом отделении Бестужевских курсов. Его девочки не увлекались модными политическими идеями, не торопились замуж, хотя Брунгильде делали предложения уже не однажды. Николай Николаевич знал, все равно скоро, очень скоро появятся мужчины, способные пробудить страсть в сердцах его дочерей. Пора. Не за горами то время, когда опустеет дом Муромцевых, и редко-редко сможет видеть он своих милых девочек, и будут они смотреть доверчивыми глазами уже не на него, а на кого-то другого...

Профессор улыбнулся дочерям, сидящим напротив него в коляске, двигавшейся по Суворовскому проспекту. Но те не заметили его грустной улыбки. Они смотрели по сторонам – осенний город зачаровывал своей красотой. Последнее тепло мешалось с легким речным ветерком, который гнал по мостовым золотые волны опавшей листвы. Сквозь ветхие кроны берез и кленов то тут, то там неожиданно являлись сутулые особняки, как каменные фантомы былых времен.

Коляска свернула с проспекта и остановилась у высокого углового здания по 7-й Рождественской. Профессор помог дочерям сойти на тротуар: из-под длинных темно-серых суконных юбок мелькнули маленькие ножки в блестящих ботиках. Николай Николаевич с удовольствием оглядел своих красавиц: тоненькую светлокудрую Брунгильду и темноволосую румяную Машеньку. Девочки были слегка возбуждены: голубые глаза в длинных шелковистых ресницах и синие, окаймленные черными и густыми ресничками, светились радостью. Барышни Муромцевы упросили отца взять их с собой, как только узнали, что профессор приглашен в гости к самому Стасову! Еще бы, патриарх российской культуры, законодатель мод в искусстве, непререкаемый авторитет! Всегда в центре всего живого и настоящего, он обладал безупречным вкусом и тонким художественным чутьем. Одна «Могучая кучка» чего стоит! А художники-передвижники! Увидеть живого Стасова, услышать его многомудрые суждения, удостоиться его одобрительного взгляда – разве не значимое событие для юной души? Тем более для души девичьей, заведомо трепещущей от опасений, что может погибнуть в глазах мэтра из-за какого-нибудь неудачного бантика или излишней оборочки... Николай Николаевич спрятал лукавую усмешку: он вспомнил, с какой тщательностью готовились его девочки к визиту.

В прихожей горничная помогла Муромцевым раздеться. Из-за прикрытой полузастекленной двери раздавались громкие мужские голоса.

– А, любезный Николай Николаевич! Рады, рады видеть вас в наших скромных апартаментах. – Могучий старик, одетый в русскую рубаху, подпоясанную мягким поясом, поднялся из-за круглого стола, заваленного книгами, и направился навстречу профессору. – Простите великодушно, что оторвали вас от научных трудов. Но без вашей консультации не обойтись.

Дородный, тучный, с картинной седой шевелюрой и седой же бородой, спускающейся чуть ли не до пояса, хозяин пожал руку Николаю Николаевичу. Отец вдруг показался Брунгильде и Муре маленьким и хрупким. Девушки смотрели на знаменитость во все глаза.

– Владимир Васильевич, приехал вот в сопровождении дочерей, – с деланным смущением ответил Муромцев. – Надеюсь, наше общество не будет вам в тягость.

– Что вы, любезный Николай Николаевич! – горячо возразил Стасов. – Такие красавицы!

Он протянул обе руки девушкам. Подержал их обтянутые перчатками пальчики в своих ладонях, как бы раздумывая, стоит ли их целовать, легонько тряхнул – тем и ограничился.

– Милости прошу к столу. – Стасов повернулся к ранее пришедшим гостям. Те встали и смотрели с улыбками на вновь прибывших. – Профессор Муромцев, Николай Николаевич. И его дочери... – Стасов взглянул на светловолосую тоненькую девушку, как бы припоминая, – Брунгильда Николаевна, талантливая пианистка, с большим будущим и... – Он перевел глаза на барышню пониже ростом, с округлым лицом.

– Мария Николаевна, – пришел на помощь хозяину профессор.

– Замечательно, превосходно, – говорил на ходу Стасов.

Все расселись вокруг круглого стола, и в ярко освещенной комнате установилась тишина.

– Позвольте вам представить, Николай Николаевич, возможных ваших заказчиков. – Хозяин дома обвел не по-стариковски ясным взглядом присутствующих. – Начнем по порядку. Ротмистр Великокняжеского конвоя Заурбек Теймуразович Золлоев, посланец кубачинских мастеров. Коммерсант Раймонд Шлегер, президент Благотворительного фонда «Хрустальный Петербург». Господин Арсений Афанасьевич Апышко – хлеботорговец. Господин Максим Иллионский-Третий актер и владелец антрепризы «Аполлон». А также наблюдатели нашего разговора, к проектам не равнодушные: мой коллега, хранитель Публичной библиотеки Анемподист Феоктистович Кайдалов и его родственник Глеб Васильевич Тугарин, статистик. Молодой человек в Петербург прибыл недавно, из провинции. И поселился в Медвежьем переулке, в доме госпожи Сильвуплеловой.

По лукавым искоркам, появившимся в глазах главы дома, чувствовалось, что ему доставило удовольствие произнести странно звучащую фамилию. И Мура, конечно, не выдержала, воскликнув с удивлением:

– А разве такие фамилии бывают?

– Я склонен думать, что основателем рода был француз, – лаконично пояснил Анемподист Феоктистович.

– Давайте оставим филологические изыскания для других времен, приступим к сути дела, ради которого мы здесь собрались, а именно: чем можно удивить столицу в день ее двухсотлетия, – предложил Стасов и обернулся к профессору Муромцеву:

– Николай Николаевич, мы рассчитываем на ваше профессиональное заключение химика.

– Что ж, уважаемые господа, готов выслушать ваши предложения. Излагайте их коротко и ясно. Начнем с вас, господин Золлоев Профессор, до сих пор пытливо оглядывавший пестрое сборище, решил начать с ротмистра потому, что выпуклые черные глаза посланца кубачинских мастеров, неотрывно устремленные на Брунгильду, явно беспокоили девушку. Она, сидевшая, как всегда, очень прямо и, как всегда, с высоко поднятым подбородком, казалось, окаменела под обжигающим взором смуглого гостя. Человек в форме русского офицера вызвал у Николая Николаевича ассоциацию с горным орлом, выслеживающим добычу.

Впрочем, утонченная красота Брунгильды привлекала внимание и остальных гостей, Николаю Николаевичу уже следовало бы привыкнуть к подобным эффектам Но прочие посматривали на Брунгильду не так пристально, не так хищно. Господин Шлегер – с грустной улыбкой, очень шедшей к его темной бородке с проседью и таким же усам. Румяный хлеботорговец с пушистыми, сливающимися с бородой усами, – почти украдкой, поправляя короткий ежик волос. Импозантный актер средних лет – с многозначительными театральными ужимками и вздохами. Юный родственник библиотекаря Кайдалова, Глеб Васильевич, – искоса, из-под опущенных ресниц, подчеркивающих прозрачную бледность его впалых щек.