Шел 1996 год, американский рынок занятости процветал, и я нашел работу в газете, посвященной финансам. Побывав на всего лишь одном занятии по экономике в колледже, я знал лишь разницу между акциями и облигациями и макро- и микроэкономикой, не более того. То, что я не имел никакого представления о предмете, о котором буду писать – инвестициях в недвижимость и коммерческих ссудах под залог недвижимого имущества, – не волновало моих редакторов; они решили, что я могу задавать вопросы и записывать ответы точно так же, как это делали другие до меня. Так я и делал, часто докучая звонками банкирам и трейдерам по два-три раза в день, спрашивая о простых вещах, о которых забыл спросить в первый раз. Я терпеть не мог то, чем занимался, так что это была идеальная первая работа.
Что касается денег, я боялся того, что они могут делать с людьми. Этот страх появился в молодости. Он начался в детстве, о котором я думал, когда слушал мужчин из Tiger 21, играющих в свою игру. В начале жизненного пути я мог превзойти дитя профессора. Я хорошо начал – у меня был отец, унаследовавший от своего родителя провинциальный бизнес, – но я рос в страхе банкротства, разведенные родители, съемный двухквартирный дом, дважды ограбленный (причем одно из ограблений произошло с участием моего единственного друга на той улице), никчемные соседи и еще худшие бесплатные средние школы. Мое детство прошло в беспокойстве о деньгах, безопасности и возможностях. Мы были бедны, но мы цеплялись за последнюю ступеньку самоуважения и называли себя низшим средним классом. Если бы вы послушали, как эту историю рассказывает моя мать, то это звучало бы иначе. Я родился в зажиточной семье. И если бы деньги продолжали течь рекой, у нас не было бы всех этих проблем. Но я не помню ничего, что сегодня смог бы назвать богатством. Когда мне было два года, дом, который значил для нее все (сегодня он поместился бы в моем доме дважды и осталась бы лишняя комната), пришлось продать, когда мой отец заявил о банкротстве. Относительно этой части истории все более-менее согласны. Остальное куда мрачнее. Отец говорит, что мог бы преуспеть в строительстве зданий, дорог и перевозках, если бы мать поддерживала его больше. Моя мать, не разговаривавшая со мной годами, говорила, что это была вина отца, поскольку он недостаточно усердно работал. Я не склонен принимать ни одну из сторон: я расстался с отцом на девятнадцать лет, но сегодня он присутствует в моей жизни как любящий дед; а моя мать, которая, как я думал, станет замечательной бабушкой, теперь возвращает мне рождественские открытки, которые я ей посылаю. Я предпочитаю факты.
Я не помню себя до шести лет. Мы жили уже в своей третьей квартире с момента потери нашего дома. Это была хорошая квартира, которую мы арендовали с возможностью дальнейшего выкупа в ряде таунхаусов – хорошая для Лудлоу, штат Массачусетс, города, о котором бы вы не услышали, если бы вам, конечно, не приходилось ходить в ванную возле Exit 7 на Массачусетс Тернпайк. Лудлоу – это бывший фабричный город, пытающийся создать предприятие, которое могло бы обеспечить жителей рабочими местами. У меня не осталось приятных воспоминаний о городе или людях, но я мог взрослеть здесь в то время, которое было куда лучше настоящего. Мой друг детства, все еще живущий здесь неподалеку, сказал, что Лудлоу теперь стал городом с одним из самых высоких показателей героиновой зависимости во всем западном Массачусетсе. (В мое время это был город, в котором жили наркодилеры, а не покупатели и продавали в основном марихуану.) Мы прожили большую часть моего детства в доме 73 на улице Мотыка – нашей четвертой квартире после переезда. Она была новая, но новая не значит хорошая. Между нашим домом и субсидируемым жилым комплексом был всего один двухквартирный дом; я пробегал мимо него на остановку школьного автобуса так быстро, как только мог. Но оттуда я должен был направляться в хорошую начальную школу – относительно хорошую.
Когда мне было 10, мои родители разъехались, и последовавший за этим развод ухудшил положение еще больше. Я тогда не мыслил экономическими категориями. Я был слишком растерян из-за того, что теперь мои родители не вместе. Я считал, что это поворотный момент в моей жизни, и так оно и было какое-то время. Период с 10 до 14 лет был мрачным: я питался бесплатными обедами; одежда была затасканной; и я был участником или наблюдателем потасовок на автобусной остановке по крайней мере раз в неделю. Я общался только с детьми, чьи родители были действительно бедными, вроде матери Дэвида, у которой был сожитель и премиальный пакет кабельного телевидения. Одна из причин, по которой я понимал, что мы не на дне социально-экономической иерархии, состояла в том, что у нас было базовое кабельное (у всех по-настоящему бедных детей были HBO, Showtime и Cinemax, и это явление я никогда не мог понять). Дэвид, мой единственный друг по соседству, обокрал нас, и это было во всех смыслах парадоксальное явление: во-первых, он не убил нас ножами, которые положил на кухонной стойке, и, во-вторых, оставив их там, он ушел рыться в вещах матери в подвале, тем самым напугав ее до ужаса, что и послужило причиной нашего переезда. Я всегда испытывал к нему некую извращенную благодарность. В течение пары недель мой дед дал моей матери деньги на первый взнос, и в шестнадцать я переехал в нашу собственную квартиру – впервые с того момента, как мне было два года. Эту квартиру также можно считать особняком. Моя мать была так счастлива. Я был заворожен тем, что теперь я был в чистой, ухоженной среде жилого комплекса в городе в двадцати минутах от места, где я вырос. То, что вокруг было больше растрескавшегося асфальта, чем травы, и то, что в нашей квартире были едва ли не картонные стены, было не так важно, как то, что ей владела мать.
Моя жизнь начала улучшаться за пару лет до ограбления. У меня был двоюродный брат, ходивший в небольшую частную школу в паре городов от меня, и дед решил, что я не уступаю ему в уме и должен попробовать туда поступить. Он был уверен, что я получу бюджетное место, если это сделаю. К счастью, он оказался прав. Моя жизнь начала улучшаться: лучшие учителя, аудитории, занятия, еда. В то время как другим детям было в тягость носить школьную форму – цвета хаки, темно-синий пиджак и белая или голубая рубашка с галстуком, – мне она нравилась: никто не мог узнать, кто был беден, а кто нет.
В обучении я стал преуспевать. Я также перестал переживать из-за денег: мои одноклассники в Академии Уилбрэма и Монсона все были богаче меня, но я мог выделиться на занятиях и в бассейне. После академии я прошел в Тринити на бюджет и затем в Университет Чикаго. Мой дедушка время от времени не мог оплачивать мое образование. Почтальон на пенсии, у которого был дом площадью в 83 квадратных метра, был из того поколения, которое умело хранить деньги и тратить их только на то, что нужно. Я тогда не мог знать, что он был единственным человеком, которого я знал, живущим выше тонкой зеленой линии.
В 23 года я переехал в Нью-Йорк, но, в отличие от большинства моих друзей, мне никто не оказывал поддержки – я мог рассчитывать только на себя. Так что у меня никогда не было выбора не работать, даже когда мне не нравилась работа. Я просто пытался хорошо делать то, что делал, и постепенно я пришел к работе журналиста: новостные рассылки, телеграфное агентство, ежедневные и еженедельные газеты, глянцевые журналы и, наконец, The New York Times. Мне нравилась моя жизнь. Пока росла моя зарплата с каждой новой работой, я откладывал деньги и никогда не тратил больше, чем мог себе позволить. Никогда. В моей голове всегда присутствовал счетчик трат по кредитной карте, и я никогда не переносил платежи по счетам на следующий месяц. Если неожиданно возникала необходимость что-то оплатить, я скорее предпочитал обойтись без чего-то несущественного, даже если при этом приходилось вообще не тратиться до следующего месяца. Я не был скупым. Я ездил в отпуск в замечательные места, о которых даже не мечтал в детстве, – Мехико, Испания, даже в Херст-касл. Я часто ходил на свидания, иногда даже успешно. В 2004 году я повстречал женщину, на которой позднее женился. Она работала агентом по найму тогда и продолжает заниматься этим по сей день. Ее детство в пригороде Атланты прошло куда лучше моего – отец-стоматолог, мать из госслужащих, младший брат, собаки, летний домик у озера, – хотя она и не была богата. Она гораздо меньше переживала из-за сбережений, трат и расставаний с деньгами, чем я. Она зарабатывала больше меня, но поскольку я не находил удовольствия в покупке вещей, мы никогда не ссорились из-за денег. Через три года после нашего знакомства – и примерно через 25 лет после развода моих родителей – мы поженились. Я был счастлив, профессионально реализовывался, и мне хватало денег. Мы зарабатывали достаточно денег, чтобы позволить себе безбедную жизнь, и мы жили по средствам – или так мы думали.
