Мирабелл. Так ты уверен, что они обвенчались?
Слуга. Обвенчались и в постель легли, сударь! Сам видел.
Мирабелл. Свидетельство у тебя?
Слуга. Вот оно.
Мирабелл. А что, портной принес платье Уейтвелла и новые ливреи?
Слуга. Принес, сударь.
Мирабелл. Прекрасно. Так вот, возвращайся домой, слышишь, и пусть они там не расходятся до моего приказа. Пусть Уейтвелл навострит уши и ждет, а наша курочка почистит перышки и спешит к Пруду Розамонды[24] — я буду ее ждать там в час дня. Мне надо увидеться с ней, прежде чем она вернется к хозяйке. И если ты не хочешь, чтоб тебе оторвали уши, держи язык за зубами. (Слуга уходит.)
Возвращается Фейнелл, за ним Бетти.
Фейнелл. Видно, тебе повезло, Мирабелл: ты заметно повеселел.
Мирабелл. Я тут затеял одну шутку, пока не могу тебе рассказать. Хорошо, что они сегодня не сходятся на шабаш. Не пойму, Фейнелл, как это ты, женатый, а следовательно — осмотрительный человек, позволяешь жене состоять в их секте.
Фейнелл. Право, я не ревнив. К тому же там все женщины и наши родственницы. А что до вхожих туда мужчин — они не опасны: их никто в грош не ставит.
Мирабелл. Ну, я другого мнения. Если мужчина хлыщ, тут-то и жди сплетен. Ведь у женщины, если она не совсем дура, есть лишь один повод водиться с мужчиной.
Фейнелл. Ужели всякий раз, когда Уитвуд болтает с Милламент, ты ревнуешь ее?
Мирабелл. Не столько ревную, сколько начинаю сомневаться в ее уме.
Фейнелл. Ты несправедлив: ума ей не занимать.
Мирабелл. Она достаточно хороша собой, чтобы внушать мужчинам подобные мысли, и слишком воспитанна, чтоб оспаривать подобные похвалы.
Фейнелл. Сдается мне, что для пылкого любовника ты слишком большой критикан: ты видишь все слабости возлюбленной.
Мирабелл. Для критикана я слишком пылкий любовник. Я люблю ее со всеми недостатками. Больше того, за них-то я и люблю ее. Капризы Милламент так искусны, а может быть, так натуральны, что ничуть ее не портят. В других женщинах манерность отвратительна, ей же она придает обаяние. Признаюсь тебе, Фейнелл: однажды, обиженный ею, я в отместку разобрал всю ее по косточкам; рассмотрел в отдельности ее недостатки, изучил их и даже запомнил на память: реестр был так велик, что рано или поздно должен был побудить меня возненавидеть ее от всей души. Мало-помалу я так привык перебирать в уме погрешности Милламент, что под конец, вопреки моим намерениям, они перестали меня отталкивать. И вот наступил день, когда я мог думать о них без всякого раздражения. Теперь они кажутся мне столь же привычными, как и мои собственные. Похоже, близок день, когда я начну дорожить ими в той же мере.
Фейнелл. Женись на ней, мой тебе совет! Пусть ее прелести будут тебе хоть в половину так же знакомы, как пороки, и, клянусь жизнью, ты обретешь покой.
Мирабелл. Ты так думаешь?
Фейнелл. Ручаюсь своим опытом. Я человек женатый, мне ли того не знать.
Входит рассыльный.
Рассыльный. Не здесь ли находится некий сквайр Уитвуд?
Бетти. Здесь. А вам он зачем?
Рассыльный. У меня письмо от его брата сэра Уилфула. Велено передать в собственные руки.
Бетти. Он в соседней комнате, приятель. Иди вот туда. (Рассыльный уходит.)
Мирабелл. Как! В столицу прибыл глава клана — сэр Уилфул Уитвуд?
Фейнелл. Его нынче ждут. Он тебе знаком?
Мирабелл. Видал однажды. По-моему, он подает надежды со временем стать изрядным чудаком. Кажется, ты имеешь честь быть с ним в родстве?
Фейнелл. Да. Он — сводный брат нашего Уитвуда. Покойница матушка его была сестрой леди Уишфорт, моей тещи. Женись на Милламент и тоже станешь величать его кузеном.
Мирабелл. Что ж, лучше быть ему родственником, чем знакомым.
Фейнелл. Он прибыл в Лондон, чтоб снарядиться в путешествие.
Мирабелл. Господи! Ведь ему же за сорок.
Фейнелл. Неважно. Пусть Европа убедится, что Англия располагает болванами всех возрастов. В этом наша гордость.
Мирабелл. А почему бы парламенту, чтоб уберечь честь нации, не издать закон, запрещающий вывоз дураков?
Фейнелл. О ни в коем случае! От этого был бы один вред. Лучше немного потерять на вывозе, чем пострадать от чрезмерного производства и отсутствия сбыта.
Мирабелл. А что, дурь этого странствующего рыцаря сродни глупостям его здешнего братца?
Фейнелл. Ничуть. Наш Уитвуд так же мало схож с упомянутым рыцарем, как мушмула с диким яблоком, хоть их и можно привить на одной ветке. Первая тает во рту, второе — не проглотишь; в первой — сплошь мякоть; во втором — одна сердцевина.
Мирабелл. Первая сгниет прежде, чем поспеет, а второе — никогда не поспеет: так и сгниет.
Фейнелл. Сэр Уилфул представляет собой странную смесь робости и упрямства. Пьяный, он походит на влюбленное чудовище из "Бури"[25] и ведет себя в том же духе. А его столичный родственник, надо отдать ему должное, не лишен добродушия и не всегда безнадежно глуп.
Мирабелл. Не всегда. Глупость одолевает его в тех случаях, когда ему изменяет память или когда под рукой не оказывается тетрадочки, в которую он заносит чужие мысли. Он дурак с хорошей памятью и пригоршней чужих острот. Он из тех, чью болтовню мы терпим лишь потому, что от нее никуда не денешься. У него одно прекрасное свойство — он не спорщик: так дорожит репутацией человека, наделенного чувством юмора, что готов принимать оскорбление за шутку, а откровенную грубость и брань за иронию или розыгрыш.
Фейнелл. Если ты еще не закончил его портрет, можешь дописать с натуры. Вот он собственной персоной — прощу!
Входит Уитвуд.
Уитвуд. Ну посочувствуйте мне, голубчики! Пожалейте меня, Фейнелл! И вы тоже, Мирабелл.
Мирабелл. Охотно.
Фейнелл. Но в чем дело?
Уитвуд. Мне не было писем, Бетти?
Бетти. Нешто рассыльный не вручил вам только что?
Уитвуд. Ну да, а еще не было?
Бетти. Нет, сударь.
Уитвуд. Какая досада! Ужасная досада! Рассыльный этот — осел, вьючное животное! — принес мне письмо от моего безмозглого брата — тяжеловесное, как речь о добродетелях усопшего или стихотворный панегирик одного поэта другому. Но самое ужасное, что этот эпистолярный опус лишь предшествует появлению своего создателя.
Мирабелл. И такой дурак приходится вам братом!
Уитвуд. Только сводным. Сводным, а не родным, честное слово!
Мирабелл. Что ж, тогда он, возможно, лишь сводный дурак.
Уитвуд. О, это прекрасно, Мирабелл, le drole[26]! Просто прекрасно! Впрочем, хватит про него, черт подери! Как поживает ваша супруга, Фейнелл? Я, кажется, болтаю вздор, а все, чтоб отделаться от мысли об этом ироде. Простите великодушно, что вам, столичному жуиру, я задал столь неуместный и слишком личный вопрос. Право, я говорю, что в голову взбредет, — словно какая-нибудь вековуха на свадьбе. И все же, миссис Фейнелл — редкостная женщина.
Фейнелл. Хорошо, что вы не думаете, о чем говорите, а то ваши хвалебные речи преисполнили бы меня тщеславием или ревностью.
Уитвуд. Во всей столице один только Фейнелл ладит с женой. А ваше мнение, Мирабелл?
Мирабелл. Если вам нужно знать в точности, пойдите, справьтесь у нее самой.
Уитвуд. Послушайте, Мирабелл!..
Мирабелл. Да?
Уитвуд. Примите мои извинения, голубчик. Я что-то хотел спросить, да позабыл…
Мирабелл. Признателен вам от души.
Уитвуд. Уж вы простите: такая стала память — никуда!..
Мирабелл. Остерегайтесь подобных извинений, Уитвуд. Все знакомые мне глупцы непременно жалуются либо на память, либо на сплин.
Фейнелл. Куда вы подевали Петьюлента?
Уитвуд. Он сидит там, считает свои деньги — час назад они были моими. Мне сегодня безбожно не везло.
Фейнелл. Дайте ему обыграть вас в карты: вы ведь всегда побьете его в остроумии. Поскольку вам достался ум, отпущенный на вас обоих, пусть ему хоть в чем-нибудь повезет.
Мирабелл. А по-моему, Петьюлент не склонен считать, что вы острите удачнее его, Уитвуд.
Уитвуд. Перестаньте, прошу вас! Вы сегодня не в духе и готовы спорить но любому поводу. Петьюлент — мой друг и порядочный малый. Он — милейший человек и кое-что знает: честное слово, он не лишен остроумия — надо отдать ему должное. Он мой друг, и мне не след говорить о нем дурно. А если его невысоко ценят в свете, то не стоит его за это обливать презрением. Так что, не обижайте моего друга.
