у нас на третьем шумели? Соседи?
— А, это Митрич опять загулял, — дворничиха махнула рукой. — Марфа его, бедная, сколько раз ему говорила… А оно и понятно, как получка — так сразу в «Прибой» этот, прости господи, заведение, там и оставляет всё до копейки. Потом домой является, ни стоять, ни лежать… а вчера, вы представьте, городовой его привёл. Привёл! Прямо до двери довёл, как ребёнка малого. Марфа, ясно дело, в слёзы…
Информация лилась рекой, и Семён привычно фильтровал: что полезно, что мусор, что может пригодиться потом. Привычка, ставшая второй натурой, — слушать всех, запоминать всё, выводы делать позже.
— … а Агнесса-то, между прочим, — Дарья Никитична перешла на конфиденциальный шёпот, который, впрочем, был слышен на весь подъезд, — Агнесса-то вчера ка-а-ак расфуфырится, платье новое, шляпка, духи — чуть не задохнулись тут все на лестнице. И мужчина к ней приехал. На мобиле! На мобиле, вы подумайте! Видный такой, в мундире, с усами. Она с ним укатила часов в шесть, а вернулась только к полуночи. И весёлая такая, аж мурлыкает…
— Любопытно, — сказал Семён, которому было не слишком любопытно, но вежливость обязывала. — Ну, бог с ней, с Агнессой. Дарья Никитична, а не знаете, хлебная лавка на углу сегодня работает? А то вчера закрыта была.
— Работает, работает, я с утра уже ходила. Калачи свежие, между прочим, ещё горячие были…
Он вышел на улицу, распрощавшись с дворничихой, и направился к хлебной лавке. Утро было прохладным — осень уже не намекала, а вполне недвусмысленно заявляла о своих правах. Деревья на Разъезжей, и без того не особо зелёные, желтели и роняли листья на мостовую, где их немедленно месили в кашу колёса проезжающих мобилей и подошвы прохожих. Небо — серое, низкое, как потолок в дешёвой комнате — обещало дождь. Ну да странно было бы ожидать другого.
Хлебная лавка оказалась открыта. Семён купил калач, горшочек масла и кусок сыра — всё вместе обошлось в десять копеек, что было приемлимо, по нынешним его доходам. Жалованье от Долгих пока не начислили, хотя обещали пятнадцать рублей в месяц — можно питаться нормально и ещё останется. Если, конечно, не тратить на грим, парики и прочий профессиональный инструментами. Ну да заработаем, с новым то рангом.
Глава 2
Обратно к дому, по лестнице, мимо Таможни (повторная дань в виде короткого поглаживания прилагалась), в квартиру. Разложил еду на столе, поставил чайник на плитку — эфирную, хоть узнал как она правильно называется. Эту штуковину он папу раз порывался разобрать, из любопытства, но пока не рискнул. Останавливало лёгкое подозрение, что в таком случае придётся где-то раздобыть новую, ну или сидеть без чая.
Пока чайник грелся, развернул калач, намазал маслом, положил сверху сыр. Откусил. Задумался.
Штейнберг. Мёртвый Штейнберг. Что из этого следует?
Вариант первый: совпадение. Чиновник и правда помер от естественных причин. Такое бывает — люди мрут, это нормально, это статистика. В конце концов, в Российской Империи — хоть этой, хоть той, — смертность среди чиновников наверняка не ниже, чем среди рабочих. Стресс, нервы, плохая экология…Тут она, кстати, как бы не хуже, и привычного угольного дыма, и всякой магической и алхимической дряни в Империи в избытке. А вот живого экоьога пока что не попадалось… мёртвого, вроде бы тоже.
Вариант второй: не совпадение. Штейнберга убили. За конверт, который украл Семён, или за утерю конверта. Вопрос — кто? И зачем? И есть ли у него ниточки к вору?
Вариант третий: Штейнберга убили не из-за конверта, его должны были убить в любом случае. Тогда, получается, Долгих знал — или подозревал, — что Штейнберга скоро не станет, и хотел успеть забрать документы до того, как их заберёт кто-то другой.
«Все три варианта имеют право на существование», — сказал Шиза. — «И все три одинаково бесполезны без дополнительной информации. Которой у тебя нет. И которую ты не получишь, сидя в квартире».
— Спасибо, кэп.
«Всегда пожалуйста. А ещё, у тебя есть новый навык, который ты ещё даже не опробовал. Вот и займись делом».
Заявление в целом верное. Навык нужно было тестировать, причём в полевых условиях, а не на мебели. Этого, допустим, достаточно, чтобы понять принцип, — но для полного освоения нужна практика.
Семён допил чай, оделся — костюм, пальто, шарф, картуз. Образ 'Антона Петровича Зимина, привычный, обкатанный, не вызывающий вопросов. Грим использовался минимальный — чуть затемнить круги под глазами, чуть изменить линию бровей, борода на месте, усы подклеены. Маскировка добавит остальное, энергетически подправит пропорции, сгладит несоответствия. Готово. В зеркале уже не Семён. Антон Петрович. Солидный мужчина, двадцать четыре, по документам — двадцать четыре, по виду — все двадцать семь, а с бородой и усами так и в тридцатник легко верится.
Вышел на улицу. Для первого раза нужно было место людное, но не слишком приметное. Не Невский уж точно — там и городовых, и одарённых многовато. Не Выборгская, понятно— там его могут помнить, хоть и маловероятно после столькиих переездов и смен образов. Что-нибудь среднее. Литейный подойдёт — приличный район, магазины, конторы, публика с деньгами, но без магических перстней на каждом пальце.
Первый тест — самый простой. Прохожий впереди, мужчина в сером пальто, с портфелем. Идёт быстро, деловито, явно куда-то спешит. Семён не собирался его даже трогать, не сейчас уж точно — просто… посмотрел. И увидел. Портфель — кожаный, потёртый, застёжка-язычок. Внутри — бумаги, много бумаг, и что-то ещё, прямоугольное, тяжёлое. Книга? Нет, слишком тонкое и плоское. Коробка, может быть. Металлическая — по тому как портфель оттягивается вниз и как сбалансирован вес, металл точно, дерево так не ощущается. Портфель застёгнут, но замок — ерунда, можно открыть ногтем. Мужчина правша — по тому, как носит портфель, в правой руке, прижимая к бедру. Нервничает — потому что перехватывает ручку чаще, чем нужно, и пальцы мокрые, вот тут видно, как кожа блестит. Карман пальто — правый, внутренний — топорщится. Бумажник? Бумажник, точно. Толстый, судя по приятной оттопыренности. С деньгами или с документами? Скорее с документами — человек с толстым бумажником идёт расслаблено, вальяжно даже, а этот напряжён. Документы, которые он боится потерять.
Всё это пришло не как цепочка рассуждений, а как единый мгновенный образ. Как фотография, на которой вместо пикселей информация. Навык не анализировал, он просто видел, понимал. И показывал Семёну уже готовую картину.
Дальше можно было замахнутся
