чего таскала Марго на кладбище?
Она облокотилась на спинку скамейки, сквозь плащ и свитер чувствуя ее холодную, влажную жесткость, вытянула ноги, зажмурилась, пытаясь вспомнить, открутить жизнь назад, к самому началу. Но ничего не было, кроме широкой кровати и высокого голоса, поющего непонятную песню.
Потушив окурок, Марго щелчком выбила из пачки очередную сигарету, сунула руку в карман – зажигалки не было. Она вывернула оба кармана, вытряхнула сумку прямо на мокрую скамью – зажигалки не было. Наклонившись так низко, что волосы коснулись влажного асфальта, заглянула под скамейку, но и там зажигалки не нашла.
Зажигалку подарил Борька. На вокзале отвел ее в сторону, достал из кармана золотистую плоскую коробочку с рыцарем, единственный трофей, привезенный дедом из Германии, единственную память о сгинувшем в Магадане деде, вложил ей в ладонь, сказал:
– Ты же не бросишь курить, я тебя знаю. Так что будешь каждый день меня вспоминать.
– А ты? – не глядя на него, спросила Марго. – Как ты будешь меня вспоминать?
Он не ответил, поднес к губам ее руку с зажигалкой, поцеловал. Поезд двинулся с места, Борькин отец, стоявший на вагонной подножке, крикнул: «Поторопись!» Борька шагнул назад, не сводя с нее взгляда, споткнулся, упал, вскочил. «Борис!» – снова крикнул отец, уже издалека, уже плохо различимый в сумерках, и Борька развернулся, прыгнул на ступеньку, исчез в глубине набиравшего скорость вагона. Осталась зажигалка, последняя вещь, которую он держал в руках, которая лежала в его кармане. Металлы не хранят запахов, это она помнила еще со школы, и все равно долгое время ей казалось, что зажигалка пахнет Борькой – лакрицей, зубной пастой, старыми книгами. А теперь зажигалка исчезла, совершенно непонятно, как и куда. Она долбанула кулаком по скользким блестящим доскам, наскоро побросала вещи обратно в сумку, опустилась на колени, еще раз внимательно оглядела землю под скамейкой. Зажигалки не было. «Нет, – упрямо сказала она себе. – Нет. Вещи не исчезают просто так». Наверное, есть дыра, в карманах или в подкладке сумки. В карманах дыры не обнаружилось, и она снова вытряхнула содержимое сумки на скамейку.
Кто-то негромко кашлянул совсем рядом, прямо у нее над головой. Она подняла глаза. Высокий человек в низко опущенном капюшоне протягивал ей ладонь. На ладони лежала зажигалка.
– Вы не это ищете? – сказал человек, и тут же Марго его узнала – больничного парня с зонтиком.
– А зонтик где? – по-дурацки спросила она, но он не удивился, показал на точащую из кармана куртки лаковую рукоятку. Зонтик был хороший, японский, тройной.
– Может, все-таки провожу, – предложил он. Марго не ответила, запихнула наскоро вещи в сумку, встала и пошла, сжимая зажигалку в кулаке. Несколько минут они шли молча, свернули с набережной на главную городскую улицу, прошли два квартала.
– Дальше я сама, – сказала Марго.
Он улыбнулся, продолжая идти следом. Она чувствовала на себе его пристальный взгляд, страшно хотелось оглянуться, и она шагала все быстрей и быстрей. Дошла до дома, так же не оглядываясь, не останавливаясь, подошла к двери, помедлила секунду – он стоял сзади, совсем близко, и молчал, не пытаясь ни остановить ее, ни заговорить с ней.
– Спасибо, – буркнула она и вошла в подъезд.
II
Дома было темно и тихо. Без матери дом замирал, словно впадал в спячку. Мать оживляла его, наполняла звуками и запахами. То в кухне на сковородке скворчал и подпрыгивал лук, издавая такой густой аромат, что хотелось бежать к столу, не раздеваясь; то тянуло по квартире кисловатым, уютным запахом свежего теста, то пахло чесноком, а в алюминиевой кастрюле на плите желтым островом в бордовом море борща плавала мозговая кость. На ближней конфорке всегда посвистывал, собираясь закипать, оранжевый в белых горохах чайник, а на столе тонкий стакан в тяжелом мельхиоровом подстаканнике благоухал шалфеем, зверобоем и мятой, мать всегда добавляла их в чай.
Марго готовить не любила. Сама мысль тратить часы на то, что будет съедено за несколько минут, казалась ей странной, и, когда мать уезжала, в санаторий или с подругой на теплоходе по Волге, Марго завтракала и ужинала бутербродами. А обедала в школьном буфете.
Мать сердилась, замораживала ей впрок пельмени и блинчики с мясом, подсовывала брошюру общества «Знание» о пользе горячей пищи. Марго отшучивалась, напоминала матери, что никто в природе не ест горячего, только люди. Мать теряла терпение, начинала кричать, что Марго себя в гроб вгонит, Марго тоже сердилась, хлопала дверью, пару дней они не разговаривали, потом успокаивались, забывали. Но большей частью жили они дружно, мать в своем углу, Марго в своем, встречаясь только за ужином, поскольку любому завтраку Марго предпочитала лишние двадцать минут сна.
Пять лет назад мать вдруг позвала соседа дядю Колю, вручила ему тридцать рублей и три бутылки водки, и за два дня он воздвиг посреди комнаты стенку. Теперь у каждой из них была своя комната. У матери – побольше, но проходная, с диваном, круглым обеденным столом и телевизором, а у Марго – поменьше, зато совсем отдельная, с окном, выходящим на куцый палисадник, материными стараниями превращенный в цветник, с письменным столом, накрытым толстым защитным стеклом, с венским гнутым стулом, подобранным на помойке, заново перетянутым и покрытым лаком. Был еще шкаф-солдатик и скрипучее раскладное кресло, которое давно уже не складывалось, а так и стояло кроватью, покрытое старым потертым пледом, когда-то ярко клетчатым, а нынче однообразно серым с едва различимыми бордовыми полосками.
Сбросив сапоги, Марго стащила мокрые колготки, открыла окно в дождь, плюхнулась на кресло и закурила – мать вернется через десять дней, все выветрится.
Рина Самуиловна Рихтер. Она повторила вслух, сначала тихо и быстро, потом громко и медленно, примеряя, прицениваясь. Дурацкое имя, Рина, Рина-балерина. В шесть лет, в подготовительной детсадовской группе мать отвела Марго в балетный кружок. Очень пожилая и очень худая женщина, пропахшая табаком, долго мяла и крутила Марго, словно пластилин, потом сказала, что гибкости маловато. Мать расстроилась, почти все ее знакомые отдавали на балет кто дочек, а кто уже и внучек, а Марго обрадовалась. Ей совсем не хотелось высоко задирать ноги и застывать в нелепых позах под скучную музыку, и балетная юбочка-пачка вовсе не казалась ей красивой. Лазить по деревьям, искать клады и стрелять из самодельных луков за сараями нравилось ей гораздо больше.
Из балетного кружка ее выгнали после третьего занятия, из кружка «Умелые руки» уже на втором, когда она наклеила вырезанные из картона серп и молот не на самодельную открытку к 7 Ноября, а
