там гадости пишут. Поменьше, чем обо мне, но пишут, пишут.
– Я не читала, – сказала Марго. – Мало ли как они между собой дурачатся. Может быть, не стоит относиться к этому всерьез, Калерия Аркадьевна? Кто из нас не делал глупостей в семнадцать лет? Я говорила с ребятами. Они хотят извиниться перед вами. Дайте им такую возможность, пожалуйста.
– Они хотят или вы хотите? Нет уж, Маргарита Алексеевна. Это не глупая шутка, это оскорбление. Мы и так им слишком многое прощаем. Начинаем с мелочей, подумаешь, пуговица оторвана или галстук на боку. А потом так и идет. Забыл тетрадку, не сделал уроки – ну не портить же ему четверную отметку, он же умный мальчик. Ходит как профурсетка, извините меня, глазками накрашенными постреливает, юбка едва срамные места прикрывает, но не портить же ей жизнь, она же в медицинский собирается. А потом из них вырастают безответственные, никчемные люди, а мы возмущаемся, что за поколение такое.
– Вы правы, конечно, Калерия Аркадьевна, – дипломатично согласилась Марго. – Но ведь жизнь им и вправду легко поломать. С плохой отметкой по поведению все медалисты окажутся без медали, многие не поступят, мальчики пойдут в армию и то…
Последние слова говорить не стоило, она поняла это прежде, чем договорила, остановилась на полуслове.
– И пойдут! – уже обычным, громким и резким голосом взвизгнула Привалова, поворачиваясь. – Им только на пользу. А разговор наш, Маргарита Алексеевна, мы в кабинете директора продолжим.
Она встала, с силой придавила окурок к тетрадному листу, выдернула лист из-под цветочного горшка так резко, что пепел рассыпался, а горшок скакнул по подоконнику, с громким стуком захлопнула окно.
– Калерия Аркадьевна, – еще раз попробовала Марго. – В том, что произошло, виновата я. Я видела эту тетрадку, я должна была поинтересоваться, что они там пишут.
– Да, должны были! – крикнула Привалова. – Все в друзья им набиваетесь, а с ними не дружить надо, их воспитывать надо, уму-разуму учить.
– Я прошу вас, Калерия Аркадьевна, давайте встретимся с классом, они хотят извиниться, вы объясните им, что…
– Не буду я ничего объяснять, – перебила Калерия. – А извиняться они будут перед всеми учителями, на педсовете. Вы что думаете, они меня только с грязью смешали?
– Калерия Аркадьевна, – глядя в пол и медленно раскачиваясь с пятки на носок, чтобы одолеть тяжелую волну бешенства, сказала Марго. – Кому будет лучше, если эту тетрадку прочтут все? Другим учителям, по которым тоже прошлись в ней? Детям? Мне? Вам? Вам будет лучше, если эти оскорбительные слова прочитают вслух при всех?
С минуту Калерия молча смотрела на нее, и Марго уже начала надеяться, что обойдется, обошлось, но Привалова схватила тетрадку и быстро, почти бегом, вышла из комнаты. Марго бросилась следом – дверь в кабинет директрисы захлопнулась у нее перед носом. Некоторое время она стояла под дверью, прислушиваясь, соображая, как лучше поступить. Ничего не было слышно. Она вздохнула и поплелась к выходу.
Ребята ждали ее на улице, почти весь класс.
– Напишите письмо с извинениями, – велела Марго. – Напишите, что сожалеете и просите прощения. Вряд ли поможет, но уж точно не навредит. Завтра отдадите мне, я прочитаю и поправлю, если понадобится.
Ни на какие похороны после такого дня идти не хотелось. Марго отправилась на базар, купила матери яблок и творога и поехала в больницу. Мать выглядела бодрее, но жаловалась, что надоело лежать на спине. На соседней койке, на той, где лежала Глебова бабушка, громко храпела маленькая, сухонькая, похожая на мумию старушка.
– Ольгу Петровну схоронили уже, поди, – грустно сказала мать, проследив ее взгляд.
– Нет еще, – возразила Марго, посмотрев на часы.
Мать глянула подозрительно, спросила:
– А ты откуда знаешь?
– Внука ее встретила на кладбище, – брякнула Марго и прикусила язык, с опаской глядя на мать. Мать тоже молчала, явно о чем-то размышляла, потом сказала со вздохом:
– Я вчера все думала, думала…
– Только не начинай снова, – перебила Марго, но мать отмахнулась:
– Да нет, о другом я. Меня ж тогда пустили вещи твои забрать, кроватку, костюмчики, ботиночки, игрушки там всякие. Взять-то негде было, времена голодные. И фотографию ихнюю я тогда забрала. Тайком забрала, без спросу, стащила, можно сказать. Думала, негоже, чтобы совсем ты без ничего осталась, не по-людски. Когда-никогда, а вскроется, ты ж увидеть захочешь. Они бедно жили, совсем пусто, кровать да шифоньер, да кроватка твоя. Два стула еще, вот и вся мебель. И стена вся картинками увешанная. Из журнала картинки, из «Огонька». Даже стола не было, уж не знаю, как управлялись. Может, на кухне кушали.
Она вздохнула, вытерла платочком набежавшую на открытый глаз слезу, взяла Марго за руку.
– Я к чему веду-то, Рита. Они в общежитии жили, для семейных, на Куйбышева. Это от Речкалова завода общежитие было, от самолетного. Должно быть, работал он там, на заводе, Самуил этот. А завод-то военный, там завсегда все бумажки хранят, может, и осталось чего.
Марго взяла ее руку в свои, наклонилась и поцеловала.
– С ума сошла, – смутилась мать. – Иди уж давай, а то разревусь сейчас, а нельзя ведь, врачи заругают.
В коридоре ее остановила вторая соседка по палате, поздоровалась. Марго кивнула, прикинула: соседке сделали операцию на неделю раньше матери, и вот она уже гуляет, пусть и с повязкой на глазу, но ходит, и хлипкий ее муж в костюме не по росту выглядит вполне довольным.
– Извиняюсь спросить, – сказала соседка. – Это вы к матери ходите?
– К матери.
– Надо же, – удивилась соседка, – а как непохожи, прямо совсем. Мы с мужем думали, может, племянница там или соседка.
Тщедушный муж за ее спиной отвернулся в сторону, словно показывая, что он тут ни при чем, разговор этот его не касается.
– В отца, наверно, пошли? – поинтересовалась соседка. – В его породу?
– Нет, – так же тихо и вежливо ответила Марго, – в генерала Платонова, двадцать второго маминого любовника. Или двадцать третьего, она точно не помнит.
Соседка открыла рот и тут же закрыла со странным звуком, похожим на лязг металла о металл. Марго развернулась и пошла к выходу. Месяц назад, неделю назад вопрос рассмешил бы ее или оставил равнодушной. Сегодня он задел ее неожиданно сильно и больно, и было непонятно почему.
Троллейбус тащился до авиазавода почти полтора часа, и, когда Марго добралась до проходной, оттуда уже валили толпой рабочие, а телефон отдела кадров не отвечал.
– С утра приходи, дочка, – посоветовал седой вахтер, похожий на Буденного: такой же кривоногий, лысый и усатый.
– С утра я работаю, – с досадой сказала Марго.
– А тебе чего надо-то? Я думал,
