тоже детдомовская была, Лиля, они вроде как из одной деревни были, то ли из соседних, не помню я уже. Да не очень-то они и рассказывали. Знаю только, что всю семью ихнюю немцы порешили, и его, и ее, а они сбежали. В один детдом, что ли, попали, так и познакомились. Она тоже у нас работала, копировальщицей. Хорошая была, работящая, спокойная такая. Мы все смеялись, мол, повезло Семке, жена у него кричать не умеет. Ну вот, поженились они, тебя родили. Семка тебя ужасно любил, все в цеху про тебя рассказывал, мужики прямо смеялись над ним, что он как баба. К нам в гости приходили, Танька моя с тобой все возилась, ты хорошенькая была. И смешная такая.
А когда тебе два года было, вот только исполнилось, я почему помню, у нас инженер один в Москву ездил, в командировку, так Семка к нему прицепился: привези куклу красивую, ты ж своей дочке будешь искать, так купи уж и моей заодно. Две недели его обхаживал, но куклу получил, привезли ему гэдээровскую куклу. Нарядная такая, и глазами хлопала, и говорить умела. На два года тебе куклу эту и подарили, на день рождение.
Что-то натянулось внутри Марго, натянулось и задрожало, словно спущенная тетива. Пухлый румяный немецкий Андрюшка в синем вельветовом комбинезоне до сих пор жил в ее комнате, на нижней полке шкафа, подальше от чужих глаз. Говорить он давно разучился, что-то сломалось во внутреннем механизме, один глаз не закрывался, розовые щечки покрылись сероватым налетом, но выкинуть его Марго не соглашалась, хоть мать над ней и посмеивалась.
– Ну вот, подарили тебе куклу эту, а через два дня вечером, уж смена кончилась, Семка мне вдруг говорит: погоди, Андревна, задержись чуток, дело до тебя есть, совет нужен. Я, грешным делом, подумала, не путевку ли хочет задним ходом выпросить, я тогда уж председатель профкома была. Или в кооператив собрался вступать, только разрешили тогда кооперативы. Думаю, отговорю его, еще пару лет помается и заводскую получит, бесплатно. Начальство его ценит, не обойдет. А он вдруг такой прямо белый сделался и спрашивает, как бы ты, Андреевна, поступила, если бы знала, что один человек сделал что-то очень плохое. Очень-очень плохое. И никто, кроме тебя, это не знает. Я говорю: какое плохое, украл чего или убил кого? Он подумал так и говорит: хуже. Я спрашиваю, чего уж хуже. Поверь мне, Андреевна, говорит, намного хуже. И ты точно знаешь, что это он сделал, спрашиваю. Да, говорит, точно. И только ты знаешь, спрашиваю. Он говорит: может, и другие есть, которые знают, но они далеко, а я здесь.
Что ж, говорю, коли так – иди в милицию. Арестуют его, судить будут. А он говорит: понимаешь, я почти уверен, что это он, почти уверен. Примета у него есть особая, трудно спутать. Но вдруг не он, вдруг я зазря человеку жизнь сломаю. Ежели не он, говорю, милиция разберется и отпустит, а ты перед ним повинишься. Если хороший человек – простит, а ежели плохой – так и черт с ним. Он походил туда-сюда и говорит: ну ладно, спасибо тебе, Андреевна. Оделся, собрался, а в дверях вдруг посмотрел так на меня, эдак сбоку, да и говорит: Андреевна, если со мной случится что, ты уж Лильку не бросай, помоги, трудно ей одной будет с ребенком. А я и не испугалась сдуру, удивилась только. Чего это ты несешь, говорю, что случится, почему. А он уж дверь закрыл.
Ну вот. Это дело, значит, в пятницу было. А в понедельник он на работу не пришел. Совсем на Семку не похоже, он не то что прогулять, он и опаздывать-то не опоздал ни разу. Я думаю, может, с дочкой чего, с тобой то есть, может, в больницу срочно. Побежала в профком, в общежитие ему звонить. А там как услышали, кого мне надо, какому-то мужику трубку отдали, а он как вцепится в меня: кто такая, откуда, зачем. Я говорю, мол, с работы, не вышел он. И не выйдет, мужик говорит, в аварию попал ваш Самуил Исаакович, со смертельным исходом. Я как стояла, так и села. Как, говорю, в аварию, какую аварию, у него и машины отродясь не было, он и водить не умеет. А мужик отвечает, что его грузовик сбил, вместе с женой, на Чертовом поле. Тут уж мне совсем плохо сделалось, прям дышать не могу, а дочка как же, спрашиваю, с дочкой-то что. Ребенок не пострадал, говорит, и передан в органы опеки.
Добралась я до цеха, сижу, реву, бабы вокруг стоят, а я даже сказать им ничего не могу, слова не выходят. Ну успокоилась потом, рассказала. А на другой день милиция в цех пришла, все расспрашивала, не было ли у Семки врагов, не насолил ли кому, не наступил ли кому на мозоль. Я спрашиваю, вы подозреваете, что ли, чего? А они смеются, такое наше дело, говорят, подозревать. А потом тот, что постарше, и говорит: непонятно, говорит, нам, как это так, мать с отцом на переходе сбили, а коляска с ребенком в кустах целехонька. И надо было им сказать про разговор наш последний, а я растерялась, не сказала. Неловко мне было, понимаешь. Человек мне доверился, а я милиции пересказывать стану? Словом, не рассказала. Про тебя спросила. Сказали, что в дом малютки переведут, родственников искать будут. Я говорю: нет у них родственников, в войну все погибли. Ну тогда, говорят, в детдом. Собралась я и поехала к тебе, в дом малютки, значит. Ты сидишь, ревешь, сердце разрывается. Нянечка, правда, хорошая была, все тебя на руках таскала. Ну, раз я съездила, два, потом Владимиру Иванычу своему говорю: давай возьмем. Где два рта, там и три, не пропадем. Негоже ребенку в детдоме расти. А он у меня рассудительный, я-то заполошная, как чего решу, так мне тут же и подай. А он с кондачка не решает, ему обдумать надо. Давай, говорит, подождем неделю. Вот ты неделю, пока что делаешь, все представляй, что ребенок у тебя рядом. Свои-то уж большие были, Таньке десять, Ваньке восемь, мы уж и забыли, как с малышами нянькаться. Вот он мне и говорит, ежели через неделю не остынешь, тогда решать будем. А тут Танька, как назло, заболела, скарлатину откуда-то притащила, да тяжелую, в больницу ее уложили. Пока то да се, месяц с гаком и прошел. Приезжаю в дом малютки, а тебя
