круглое девичье лицо с волосами-ветками. «Уважаемый(ая) товарищ Бородина, – было написано под лицом, – спасибо за присланный вами рассказ „Путешествие в другую сторону“. Мы внимательно прочитали его и вынуждены с сожалением сообщить вам, что он не подходит для публикации в нашем журнале.
С уважением,
Редакция журнала».
Она посидела еще немного, потом отнесла листок и конверт в комнату, сложила в папку с надписью «Ответы», аккуратно завязала тесемки и убрала папку в стол. Вот и все. И этот ее рассказ тоже отвергли все журналы. Неделю назад она бы расстроилась, даже впала в отчаяние. Сегодня она прочитала отказ, словно поставила точку. Прежняя жизнь отлетела, отпала, опала легко и бесшумно, как опадают с дерева осенние листья.
Весь вторник она проверяла тетради, а когда кончила проверять, встала из-за стола с точным и ясным планом, словно вычитала его в последнем сочинении, в объяснении, почему с Сережей Тюлениным подружиться проще, чем с Олегом Кошевым.
Матери она решила пока ничего не говорить, Глебу же сказать, что им надо расстаться на время, подождать. Так она ему завтра и объявит, и он, скорее всего, согласится. Что случится, если он не согласится, она не знала и решила пока об этом не думать.
Первым уроком в среду была литература, 10 «Б». Она прочитала классу «Я знаю, никакой моей вины» и заговорила о Теркине. Ребята были взвинчены, неспокойны, она чувствовала это, не глядя на них, не говоря с ними, но молчала – ей нечего было им сказать. К концу урока в кабинет заглянула старшая пионервожатая Танечка, объявила звонкой скороговоркой: «Маргарита Алексеевна, вас директор просила зайти на перемене». Марго кивнула, спиной чувствуя тревожную волну, прошелестевшую по классу.
Со звонком она встала, ободрительно улыбнулась им и вышла, стараясь держаться уверенно и спокойно. В кабинете директора сидела Калерия Аркадьевна. Директриса стояла у окна, спиной к двери. На столе, огромном, роскошном директорском столе лежала синяя тетрадь, отбрасывая на полированную поверхность голубоватую неясную тень.
– Что скажете, Маргарита Алексеевна? – спросила директриса, возвращаясь к столу, и Привалова улыбнулась хищно, плотоядно.
– Ребята понаписали глупостей, – медленно начала Марго. – Каких именно, я не знаю, поскольку не читала, но, судя по реакции Калерии Аркадьевны, больших глупостей, и много.
– Глупости? – взвизгнула Привалова. – Это вы называете глупости? Нет, вы послушайте, послушайте!
Она потянулась к столу, но директриса плотно прижала тетрадь ладонью, отрезала:
– Калерия Аркадьевна, все согласны, что высказывания в ваш адрес оскорбительны, нет смысла их тут повторять.
– Не только в мой! – взвизгнула Привалова. – Вы читали, что они про вас написали? Про Элеонору Максимовну?
– Читала, читала, – усмехнулась директриса, и Марго показалась на краткий миг, что она улыбается. – Я все прочла, от корки до корки. Грубо, вульгарно, местами оскорбительно. Иногда остроумно, надо отдать им должное, тем не менее жаль, что классная руководительница позволила это… – Она замолчала, ища слово.
– Безобразие! – крикнула Привалова, и директриса согласилась со вздохом:
– Безобразие.
– Это была тетрадка, куда записывали всякие смешные вещи, – сказала Марго. – Смешные вещи, интересные вещи. Нечто вроде классного общего дневника, что-то, что останется у них на память о школе. Я не оправдываю…
Привалова издала неприятный горловой звук, привстала со стула, но директриса властным жестом усадила ее обратно.
– Я не оправдываю ребят, – повторила Марго, – хоть и не знаю, в чем конкретно их можно обвинить, я ведь не читала. Но я согласна, что оскорбления и нецензурная брань недопустимы. Только… Дело в том, что тетрадь эта – она писалась не для нас. Мы не должны были это читать. Это их классная внутренняя тетрадь, их общий дневник. Люди вольны писать в своих дневниках все, что угодно, ведь дневники не предназначены для публичного чтения.
– Видите! Видите, Нина Анатольевна! – закричала Привалова. – Я предупреждала вас, я вам говорила.
– Калерия Аркадьевна! – хмурясь, резко перебила директриса.
– Ученики всегда смеются над учителями, – сказала Марго. – Сколько существует школа, столько и смеются. Это часть профессии, если хотите. Дети наблюдательны и безжалостны. Все и всегда.
– И вы считаете, что наказывать их не за что? – язвительно поинтересовалась директриса.
– Я считаю, что читать личные записи без разрешения нельзя никому, даже учителю. Если кто-то прочитает чужой дневник и вычитает там что-то неприятное о себе самом, винить ему некого, только себя.
– Нина Анатольевна, – снова не выдержала Привалова, – да что же это такое?!
– И наказывать не нужно? – повторила директриса.
– Нельзя наказывать человека за то, что он думает, – твердо сказала Марго. – Даже если он эти мысли записывает. Но можно и нужно наказать их за то, что занимались этим на уроке. За это класс должен извиниться перед Калерией Аркадьевной.
– Ребята знают, что вы так думаете?
– Да, знают.
Директриса встала, прошлась по кабинету. Привалова заметила странно спокойным голосом:
– Ровно как я и говорила, Нина Анатольевна. Как можно работать в такой обстановке? Чему такие учителя детей учат?
– Нравственности, – не сдержалась Марго. – Литература – это в первую очередь о нравственности.
Зазвенел звонок, Привалова встала, сказала:
– Если вы не примете меры, Нина Анатольевна, я в роно пойду, в гороно пойду, я этого так не оставлю.
– Зайдите ко мне после уроков, Калерия Аркадьевна, – велела директриса. – А вы, Маргарита Алексеевна, останьтесь, у вас ведь окно.
Марго кивнула. Привалова вышла, аккуратно придержав дверь.
– Я тебя прошу, Маргарита Алексеевна, – сказала директриса, едва дверь закрылась. – Прекращай ты эти игры, работай нормально. Вот объясни мне, зачем ты разрешала эту тетрадку? Воспоминания им нужны, скажите пожалуйста. Выпускной альбом у них есть для воспоминаний. Не смотри ты на меня такими глазами, я не ретроград и не мракобес, я просто трезвомыслящий человек. Все, чего ты добьешься, если не прекратишь, – на тебя жаловаться пойдут, в роно, в гороно, а там никто твои прекрасные речи слушать не станет, уж поверь мне. Я тебе выговор объявляю, строгий, но пока без занесения. Не за то, что они понаписали, а за то, что ты, классный руководитель, не знаешь, что твой класс творит.
– Нина Анатольевна, а можно мне почитать тетрадку? – попросила Марго.
– Нельзя, – отрезала директриса. – Все, иди.
Вечером, вернувшись от матери, Марго допила остатки портвейна, подумав мельком, что вот так, наверно, люди и спиваются, заливая вином неприятности и беды. Загибая пальцы, она вспомнила последнюю неделю: мать в больнице, усыновление, Волкова с ее странным рассказом, скандал с тетрадкой, директриса с ее угрозами, очередной отказ из очередного журнала. И Глеб, с которым непонятно, что делать. А ведь всего месяц назад, размышляя о своей жизни после третьего отказа из издательства, она находила ее пустой и скучной,
