Александр закрыл глаза и быстро отвернулся. Он ничего не хочет о ней знать. Не хочет волноваться о том, что случилось с ней. Он не способен ни о ком заботиться. Не может заботиться даже о себе. Но, когда Александр отнес вниз на кухню ее грязную одежду, он поймал себя на том, что внимательно разглядывает ее, пытаясь найти ключ к разгадке личности этой девушки.
Это была одежда аристократа, хорошо сшитая, из прекрасной ткани, хотя сейчас она и превратилась в лохмотья и была вся в грязи. Ни на одной вещи не было ярлыка с именем портного, но все они были превосходно сшиты в английском стиле. Мысы ботинок из черной кожи были набиты соломой. В карманах же ее он нашел пять франков, грязный льняной носовой платок и пистолет.
С его точки зрения, женщине, путешествующей одной, следовало иметь пистолет. Александр с интересом осмотрел его. Это был дорогой пистолет с перламутровой ручкой. Он был не заряжен. Александр положил его вместе с деньгами и носовым платком в ящик стола.
Затем он выстирал одежду девушки и повесил ее сушиться на солнце. Осмотрев сад, Александр так и не нашел больше ничего, что могло бы принадлежать незнакомке. Он внес в дом краски, которые оставил вчера вечером в траве, и с отвращением швырнул в угол кухни свою испорченную картину. Затем опять вышел в сад, но уже с корзиной для овощей и пряностей.
Вернувшись в кухню, Александр принялся готовить суп. Взяв пригоршню лука из корзины, он потянулся за ножом. Она беременна, но не носит обручального кольца. Возможно, это была юная служанка, которая, совершив ошибку, убежала, скрывая свой позор. И, скорее всего, она украла одежду и пистолет у своего хозяина, решив, что это защитит ее одну на пустынной дороге. Александр внезапно почувствовал острую жалость к незнакомке и опять удивился, почему она его беспокоит.
Он принялся с остервенением нарезать овощи. Его это не волнует. И, стараясь оставаться равнодушным, он принялся забрасывать картошку, лук, морковь и пряности в котел с водой.
— Она может умереть, — сказал он сам себе, добавляя в суп чеснок, — но он не может взять на себя ответственность за это. Он уже и так проявил к ней достаточно своего участия.
Когда суп закипел, Александр поднялся в спальню, но девушка все еще безмятежно спала. Воспользовавшись представившейся возможностью, он принял ванну и побрился. Затем он надел чистую рубашку и брюки и перетянул свои чистые волосы новой ленточкой. Когда суп был готов, он решил покормить девушку. Но она опять металась по кровати, размахивая руками в воздухе, будто сражаясь с воображаемым противником, и рыдала. Александр попробовал было покормить ее с ложки, но она отказалась есть. И он был уверен, что незнакомка даже и не подозревает о его присутствии.
Куда бы она ни бежала, он преследовал ее. Когда бы она ни оборачивалась, он был рядом. Снова и снова она стреляла в него и видела, как он, истекающий кровью, падал. И снова он преследовал ее. Неужели она так никогда от него и не скроется? Она опять почувствовала, что его руки касаются ее лица, пытаются открыть ей рот. Он силой заливает ей что-то в горло. Уверенная, что он хочет отравить ее, она выплюнула эту жидкость и оттолкнула его руки.
Увидев, что вся его рубашка забрызгана супом, Александр вздохнул. Он снова зачерпнул ложку супа, еще раз пытаясь накормить ее. Три раза она уже выплевывала суп и отталкивала его руки. Но первый раз он еще стерпел. Потом он начал сердиться. А уж на третий раз он был уже взбешен.
— Mille Tonnerres![7] — взорвался он и, зажав между пальцами ее подбородок, повернул ее голову к себе. — Ты что, хочешь умереть с голоду?
Незнакомка смотрела на него прозрачными невидящими глазами. И, воспользовавшись тем, что она открыла рот, как бы желая что-то сказать, он влил ей в рот ложку супа. Александр силой закрыл ей рот и, стараясь не обращать внимания на слабые кулачки, колотившие его, держал его так до тех пор, пока девушка не проглотила суп. Незнакомка уже устала бороться с ним и бессильно уронила свои кулачки. В перерывах между ее исступленными горячечными протестами ему все же удалось накормить ее. Александр кормил ее и кормил до тех пор, пока чашка не опустела.
Три дня он кормил ее супом и поил водой, протирал мокрое от пота тело девушки лавандовой водой и стирал простыни чаще, чем когда-либо в своей жизни. Но было видно, что девушке становилось все хуже.
Ее лихорадило сильнее, чем обычно, она все еще бредила, бормотала какую-то чепуху об ангелах в аду. Иногда она забывалась глубоким ровным сном и лишь изредка взмахивала во сне кулачками. А порой, съежившись от страха под одеялом, она что-то шептала, и Александр не мог понять, что же могло ее так напугать.
Он опасался, что несчастная может лишиться ребенка. Александр был уже уверен, что она умрет. Пытаясь смириться со смертью девушки, он думал о том, что хоронить ее придется ему одному. Но каждый раз, рисуя в своем воображении эту картину, он старался выбросить ее из головы и с еще большим усердием ухаживал за ней, пытаясь спасти. Le bon Dieu[8] давал ему еще один шанс к спасению. И если он спасет ее, может быть, он спасет и себя.
Глава 2
Открыв глаза, Тесс обнаружила, что находится в незнакомой комнате. Она быстро заморгала глазами, привыкая к яркому солнечному свету, заливавшему комнату. Болела голова, и она чувствовала себя усталой и разбитой. Тесс положила руки на свой высокий живот, чтобы убедиться, что с ребенком все в порядке, и медленно обвела взглядом комнату. Где она?
Она разглядывала незнакомую мебель, белые стены, и, наконец, взгляд ее упал на окно, слева от нее. Там, боком к ней, стоял какой-то мужчина и смотрел в окно. Он что-то рисовал в альбоме, который покоился на сгибе его правой руки. Белая полотняная рубашка его была порвана и испачкана краской, а его темные брюки были заправлены в черные ботинки, которые давно уже, наверное, не знали щетки. Густые, черные, как смоль, волосы мужчины были, вопреки моде, длинными и стянутыми сзади в хвост.
Испугавшись при виде незнакомца, Тесс села в постели и задохнулась от резкой боли в голове.
Мужчина обернулся. Тесс поняла, что на ней была лишь ночная рубашка. Мужская ночная рубашка. Не помня, чтобы она переодевалась, Тесс почувствовала, как вспыхнуло ее лицо. Она быстро натянула простыни до самой шеи, размышляя о том, что же могло случиться с одеждой. Незнакомец же, казалось, не замечал ее смущения. Увидев, что она проснулась и наблюдает за ним, он просто приподнял свою черную бровь и сказал:
— Bonjour, мадемуазель.
Тесс молчала. Она забилась в подушки и, сжимая простыни, чувствовала, как ее охватывает паника. Услышав его слова, Тесс взглянула на свою руку, где не было кольца. Хотел ли он оскорбить ее, назвав мадемуазель, хотя явно видел, что она беременна? Но ни в глазах незнакомца, ни в его голосе не было и тени насмешки.
