рукав и скулит:
— Ее брат — полицейски-и-ий…
Шах и мат, красавчик!
Вопреки ужасам реального ада из меня вырывается смешок. Болезненный, отчаянный, но издевательский.
— Отпусти ее, Ризван, — взвывает шеф, на коленях подползая к нам. — Будь человеком!
Пинок — и шефа отбрасывает в сторону. Приложившись головой о стену, он стекает на пол и продолжает носом хлюпать куда-то в паркет.
На мою спину накидывают плащ. Мой телефон разбивают вдребезги прикладом пистолета. Переворошив сумочку, швыряют ее в мусорную корзину. Сим-карта отправляется в карман брюк кареглазого, обретшего редкое имя — Ризван.
— Тридцать дней! — заявляет он шефу, пока я трясущимися руками поправляю на себе лохмотья и повязываю пояс плаща. — Ровно столько на то, чтобы найти бабки. Ровно столько проживет эта несчастная. Теперь твои заботы — как сохранить ей жизнь. Она видела наши лица. Знает мое имя. Если через тридцать дней ты не убедишь меня, что пташка будет молчать, мы ее порешим.
Жутко ли слышать, как какой-то подонок с низменными инстинктами распоряжается твоей жизнью и отводит тебе срок? Скорее, шок. Никому адекватному такое и в голову не взбредет. Для Ризвана и его амбалов люди — скот. Я — тоже. И мне не стать разменной монетой, потому что шеф не приведет аргументы в мою защиту. Не найдет.
Значит, жить мне осталось… тридцать дней…
Не успеваю переварить эту мысль, как на мои глаза набрасывают плотный черный шарф. На затылке затягивают узлом. Хватают под руки и выводят из приемной. Отныне я заложница. И что бы он там ни говорил про секретаршу, я — заложница. Заложница бандита.
Глава 2
Путь в преисподнюю — вот как я называю дорогу в дом Ризвана, в настоящую обитель зла. Здесь стены пропитаны скорбью. Они стонут. Плачут кровавыми слезами от тех зверств, что таят в себе много-много лет, из поколения в поколение.
Едва я переступаю порог ледяного во всех смыслах замка, дышать становится трудно. С каждым вдохом тысячи мелких игл пронзают грудь. А когда с меня грубо сдергивают шарф, и я фокусирую зрение на каменном холле, немеют ноги. Здесь нет жизни. Нет душевного тепла. Нет уюта.
Сквозь арочный проем меня вводят в огромный круглый зал с ответвлениями многочисленных коридоров. Яркий свет просто гигантской люстры больно бьет по глазам. Я морщусь, не сразу разглядев медленно спускающуюся по широкой изогнутой лестнице женщину. С грацией кошки ступая каблуками туфель по кричаще красной ковровой дорожке, она на правах истинной госпожи смеряет меня надменным взглядом.
Ледяная. Такая же, как дом. Как Ризван. Как все те нелюди, что работают на него.
— Ты не предупреждал, что у нас гостья, — ее голос, ровный и негромкий, все-таки прокатывается тихим эхом по массиву камня. Заползая в уши, душит, отравляет.
— Она не гостья, — предупреждает Ризван. — Она — предоплата.
Женщина хмыкает, остановившись на второй ступеньке. Равнодушно улыбнувшись уголком губ, еще раз мажет по мне взглядом темных глаз и, сверкнув перстнями на скрещенных пальцах, распоряжается:
— Малик, отведи ее в конюшни. Пусть моет лошадей.
— Малик, стой! — Ризван делает шаг вперед, наполовину прикрыв меня своим плечом. Он вовсе не жалеет меня. Таким мерзавцам незнакомо чувство сострадания. Просто у него уже свои планы на мой счет, и желания этой женщины в них не входят.
— Мой старший сын мне перечит? — Она изгибает бровь. Мать чудовища. Яблоко от яблони недалеко упало. — У меня не благотворительный фонд, Ризван. Задаром кормиться здесь она не будет.
— Она отработает свой кусок хлеба и кров. Но на моих условиях, — настаивает он. — Малик, отведи ее в камеру.
Один из бугаев хватает меня за локоть и тащит вправо — в коридор, пугающий своей беспросветной тьмой. За спиной слышу лишь: «А нам с тобой, мама, нужно серьезно поговорить».
Помещением, которое Ризван назвал камерой, оказывается клетка в подвале, освещаемом факелами. Меня будто из двадцать первого века резко выбросило в дикое Средневековье.
Тут еще холоднее. Сыро. Затхло. Писка крыс не слышу. Но паутины в углах хватает. Хорошо, что у меня нет арахно- и клаустрофобии.
Малик открывает одну из нескольких клеток, толкает меня внутрь и вешает на решетку замок. Меня встречает лишь узкая деревянная скамейка со старым шерстяным одеялом и грязное ведро в углу. Видимо, для справления нужды.
— Мой тебе совет, пташка, — без особого дружелюбия говорит Малик, — спи, когда есть возможность. Силы тебе понадобятся. Да и во сне меньше себя накручиваешь.
— Говоришь так, будто был на моем месте.
Он отмалчивается. Я так понимаю, в мире этих гадов вообще не принято церемониться.
Я еще долго слышу его удаляющиеся по длинному подвальному коридору шаги. Потом скрипит дверь, и становится тихо. Только потрескивают факелы на стенах. Подойдя к решетке, крепко берусь за железные прутья и дергаю. Наивная. Отсюда нет выхода.
Разглядываю те камеры, что напротив. Они пусты. Вероятно, когда-то там держали людей, потому что на стенах замечаю выцарапанные метки: линии, символы, слова. Даже прочитываю: «Гореть вам в аду». Сглатываю. Курортных условий я не дождусь. И наверное, придется согласиться работать в конюшнях, чем сидеть здесь. Провести последний месяц своей жизни в мрачном подвале, без слов говорящем о смерти, хуже любого рабского труда.
Нескоро меня перестает колотить от страха и холода. Когда наконец беру себя в руки, начинаю задумываться о том, как выгляжу. Прихорашиваться тут не для кого. Но самой противны лохмотья.
Снимаю плащ и избавляюсь от блузки и юбки. Чулки тоже стягиваю. От одного отрываю кружевную резинку и собираю ею волосы в хвост. Осматриваю себя: кое-где виднеются синяки и ссадины. Но кровоточащих ран нет.
Вытряхиваю одеяло. Застилаю им скамейку. Оно колючее. Нагому телу неприятно. С помощью шпильки, оставшейся в волосах, отрываю подол от юбки. Распарываю блузку. Этими обрывками заменяю простыню и накрываю одеяло. Саму шпильку прячу в стене, просунув в шов промеж камней. Укладываюсь на скамейку и укутываюсь в плащ. Попробую последовать совету Малика — поспать.
Поначалу ничего не получается. Прогоняя произошедшее в голове снова и снова (то
