Я приступаю к работе, радуясь успокаивающим движениям моей кисти и мечтательной музыке, которая играет на заднем плане. В классе нас всего несколько человек. Один из них — Джереми. Я бросаю на него взгляд, но он, кажется, погружен в свою картину и не смотрит на меня.
Моя кисть скользит по странице, и постепенно слои образуют ту же сцену, которую я рисовала ранее, с призрачной луной, отражающейся в воде. Мне нравится, как вуали создают образ, как будто сцена создается сама собой, а не я ее рисую. Я удивляюсь, когда урок подходит к концу. Мисс Кэлун стоит у меня за спиной, пока я собираю вещи.
— Я знаю этот вид, — говорит она, улыбаясь. — Вид на реку из дома Мариньи. После своих слов она краснеет и бросает взгляд на Джереми, но он уже выходит за дверь и поднимается на холм. — О, дорогая, — вздыхает она. — Это было неуместно с моей стороны.
— Не волнуйтесь.
Я чувствую на себе любопытные взгляды всего класса. — По крайней мере, вы в нем не живете.
— Оу! — мисс Кэлун машет рукой в не совсем обнадеживающей попытке уйти. — Не обращай внимания на эти старые истории.
Я одариваю ее, как я надеюсь, убедительной улыбкой. — Честно говоря, меня больше беспокоит, действительно ли мой сводный брат Коннор заставит водопроводный кран работать.
Это, по крайней мере, вызывает взрыв смеха.
За обедом я сижу с Эйвери и ее друзьями и пытаюсь вспомнить их имена. Я замечаю, что Джереми Мариньи сидит один за столиком немного поодаль от нашего.
— Может, нам пригласить его поесть с нами? — спрашиваю я Эйвери под прикрытием разговора.
— Можешь попробовать, — говорит она так же тихо. — Но Джереми на самом деле не из тех, кто любит поболтать, особенно сейчас, после смерти его родителей.
Я знаю, каково это. Это не имело такого большого значения после смерти мамы. Остались Тесса и я, и, поскольку мы были нашим собственным маленьким пузырем дружбы, люди не боялись разговаривать с нами. А Тесса всегда была жизнерадостной. Людей тянуло к ней. Мама говорила, что Тесса говорила за нас обеих, а я слушала. Я знаю, она сказала это, потому что беспокоилась, что Тесса затмила меня, но, по правде говоря, это не так. Я могла бы легко слушать ее болтовню весь день и никогда не скучать. Только после ее смерти я поняла, что на самом деле совсем не знаю, как разговаривать, — и к тому времени никто тоже не знал, как со мной разговаривать. В конце концов, было легче учиться на дому и общаться с Коннором односложно и спокойно.
Остаток дня проходит в череде лиц, имен и неловких входов в классы. Когда звенит последний звонок, я замечаю, как Джереми выходит из здания, и иду быстрее, чтобы догнать его. Он реально высокий и двигается так быстро, что мне приходится почти бежать. — Привет, — говорю я, слегка отдышавшись, когда мы приближаемся к парковке. — Джереми. Я просто хотела сказать, что мне очень жаль, что я высмеивала твое имя сегодня утром.
Я улыбаюсь, но он не смотрит на меня, и, возможно, это мое воображение, но он, кажется, еще больше ускорил шаг. Он беспокойно смотрит в сторону парковки, как будто кого-то ждет. — На самом деле я не шутила над этим, — говорю я. — Я много рисую.
— Я знаю.
Он останавливается и поворачивается ко мне лицом. — Я видел тебя в художественном зале.
— Я не знала, что мы купили твой дом.
Он смотрит на что-то через мое плечо и не особо приветлив, но я продолжаю, несмотря ни на что. — Или о твоих родителях.
Это чертовски неловко, но если у кого-то и есть опыт неловких разговоров о мертвых семьях, так это у меня, поэтому я продолжаю. — Мои родители тоже умерли.
Я не могу заставить себя упомянуть Тессу. — В общем, думаю, я просто хотела сказать, что мне жаль.
Он кивает, но все еще не улыбается.
— В любом случае.
Теперь я определенно смущена. — Это всё, что я хотела сказать.
Я начинаю уходить, чувствуя себя полной дурой, когда он берет меня за руку и останавливает. Его лицо искажено болью, как будто он уже сожалеет о своем решении поговорить со мной.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Если ты действительно сожалеешь о доме, — говорит он, — может быть, ты могла бы попросить своего брата продать его мне обратно.
— Продать тебе?
Я пристально смотрю на него. — Зачем? И на документах моя фамилия, а не Коннора.
Его глаза расширяются. — Он принадлежит тебе?
Я киваю.
— У моего брата есть доверенность, потому что я несовершеннолетняя, но он на мое имя. Коннор получил грант на его ремонт. Мне действительно жаль, Джереми. Я знаю, что это должно много значить для тебя, но я не могу просто продать его обратно.
— Нет. Ты не понимаешь.
Если его волнение еще не было достаточно очевидным, он сжимает мою руку достаточно сильно, чтобы причинить боль. — Тебе нужно продать этот дом, Харпер. Там небезопасно ни для тебя, ни для твоего брата. Он снова смотрит через мое плечо, и его лицо напрягается, как будто он боится.
— Ах, Джереми. Ты делаешь мне больно.
Я убираю руку и оглядываюсь. На стоянку заезжает старый пикап Шевроле бирюзового цвета, типа как у парней, которые всегда говорят, что хотят купить и отремонтировать, но никогда этого не делают. Я не вижу, кто за рулем, но Джереми смотрит на него так, словно он едет за ним. Я понижаю голос. — Эйвери рассказала мне историю о доме, но ты, конечно, не веришь, что он на самом деле проклят?
Я чувствую себя глупо, даже произнося эти слова.
Он смеется, но не от веселья. Это больше похоже на смех, который кто-то издает, когда знает что-то, чего не знаешь ты, немного дикий и неуправляемый. Мне не нравится, как он напряжен, и я отступаю в сторону, когда он протискивается мимо меня к Шевроле.
— Ты ничего не знаешь о проклятии, — говорит он, и теперь в его голосе звучит усталость, почти отчаяние. — Пожалуйста, Харпер. Я уже отправил письмо адвоката на почту в дом. Оно должен быть там, когда ты сегодня вернешься домой. По крайней мере, взгляни на это и обдумай предложение.
— Хорошо, — говорю я. — Я посмотрю. Но должна сказать тебе, Джереми — даже если бы я хотела продать дом, я не думаю, что мой брат будет рад отказаться от гранта, ради которого он работал все лето. Мне жаль, правда жаль, особенно из-за твоих родителей. Я просто не вижу, как продажа дома обратно тебе может чем-то помочь.
Он уже идет к стоянке и не отвечает. Там парень, прислонившийся к решетке Шевроле, скрестив руки на груди, наблюдает за нами. Он выглядит ровесником Коннора, может быть, немного старше, лет двадцать с небольшим. На нем выцветшие джинсы, которые выглядят так, будто он в них родился, и майка с V-образным вырезом на тон темнее его пикапа. Он выше Джереми, но худощавый и крепкий, а не долговязый, и загорелый от приключений на свежем воздухе. На его лице трехдневная щетина, которая выглядит так, как будто это образ жизни, а не случайность. У него взъерошенные темные волосы, а черты лица кажутся вырезанными из полированного дерева, неподатливыми и неподвластными времени. Затем его глаза встретились с моими, и, несмотря на расстояние между нами, они были такими же ясными, как если бы он стоял прямо передо мной.
Они насыщенного сланцевого цвета, как темные грозовые тучи, накатывающие на воду. Но именно то, как они смотрят на меня, а не их поразительная глубина, останавливает меня на полпути. Он пугающе спокоен, на его лице нет улыбки. Даже с другого конца стоянки на меня накатывает враждебность, как будто тропический шторм в его глазах вот-вот обрушится на землю.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Джереми открывает дверцу грузовика и оглядывается, его взгляд перемещается между парнем и мной, и я понимаю, что это не было неприязнью, которую я видела на его лице раньше.
Это был страх.
