ногти. Бабы метелицкие полюбили! О мужиках и говорить не приходится, даже у самого председателя Маковского от нее, как говорил дед Антип, «голова ходуном».
Воз Тимофея обступили мужики. Все шли пешком, ехали только дети, больная Розалия Семеновна да хромой учитель. Мужики хмурые, озабоченные.
– Куда ж мы теперича? – спросил Захар Довбня, глядя мимо дядьки Тимофея. Он всегда глядел мимо дядьки, показывая свой гонор перед ним.
– Пока что – к Добрушу, а там – на восток. Под Добрушем они засядут, – рассуждал дядька Тимофей. – Как ты считаешь, Григорий Иванович?
– Должны забуксовать. – Маковский покрутил свой пепельный ус. – Только б успеть…
– Што – успеть? – спросил дядька Лазарь.
– Не свернул бы на Метелицу, – продолжал Маковский.
– Што, немец – дурак? Через лес не сунется, – затараторил Лазарь тонким бабьим голосом. – Пока в Липовке осядет, а там по главному шляху и попреть. Надо ему наша Метелица. Пока туды-сюды – мы до Добруша докатим, а там он забуксует.
– Не балабонь! – оборвал Лазаря Захар.
– А я што? Я так… – дядька Лазарь виновато умолк.
Председатель Маковский склонился к возу, голова его в сером картузе замаячила перед глазами Артемки. Одет Маковский необычно: в старых галифе и сапогах, в летнике, перетянутом сверху широким кожаным ремнем с дырочками в два ряда; на ремне диковинная сумка, внутри которой, насколько знает Артемка, наган, всамделишный, весь из железа. Вот и сейчас из сумки виднеется круглая рукоятка с блестящим колечком посередине. Вот бы поглядеть этот наган! Но попросить председателя, чтобы показал, у Артемки духу не хватает.
– Ты здесь, Тимофей Антипович, за старшого остаешься, – проговорил Маковский тихо. – Я с ополченцами сверну…
Он долго и внимательно поглядел на дядьку Тимофея, тот молча кивнул и похлопал вожжами по конской спине.
– Григорий Иванович, а как же я? – заволновалась учительница и повернулась к нему.
– Все будет хорошо, Розалия Семеновна. Пока что с Тимофеем Антоновичем… – Он склонился еще ниже и проговорил совсем тихо: – Ты не беспокойся, выздоравливай. Выздоравливай, голубушка!
Розалия Семеновна покраснела еще больше и опустила ресницы. Подкатил дядька Лазарь, как гусак, вытянув длинную шею.
– Куды? Што? Григорий Иванович, а мы как же? Вместях надо, вместях зручней. Негоже…
– Лазарь! – прикрикнул дядька Тимофей.
– А как же, Антипович? Вместях надо. Вместях…
Артемке надоело наблюдать за наганом – все равно председатель не покажет. Стал глядеть на приближающийся лес, куда они с дедом Антипом и Максиком ходили по ягоды в начале лета. Красные ягоды, вкусные, на полянке растут. Может, и сейчас возы остановятся? Артемка хоть жменьку да успеет насобирать.
Немного погодя возы начали въезжать в лес и скрываться в нем, как в темном подвале. Был воз – нырнул в чащу – и нет его, только слышится скрип не смазанных впопыхах колес.
Едва тень первой сосны прикрыла Артемку, только он хотел спросить у матери насчет ягод, как с хвоста в голову обоза прокатился гул людских голосов. Над Метелицей и на выходе из деревни темной полосой поднялась пыль. Послышалось отдаленное тарахтение и несколько рыкающих выстрелов: д-ррр, д-ррр!
– Мациклетчики! – взвизгнул дядька Лазарь.
– Немцы! – поддержал его бабий голос.
И понеслось:
– Господи, когда успели?
– Что ж то буди-ить?!
– Ой, горечко-о-о!
Запричитали бабы, заголосили что есть мочи. Кто-то кинулся за куст, потом обратно к возу, кто-то свернул в лес, кто-то кричал «но-о-о!», кто-то «тррр!». Мужики зашикали на баб – не время причитать.
Анютка тут же раскрыла рот:
– А-а-а!..
– Цыц! – прикрикнул Артемка по-мужски, но сам поглубже втиснулся между оклунками.
Подбежал Маковский.
– Чего я и боялся, – заговорил он торопливо. – Быстрый, гад! Как снег на голову… Что же, не успели, Тимофей Антипович, придется поворачивать. Ах, черт! – Он скрипнул зубами.
– Я – с вами. – Дядька Тимофей соскочил с воза, оступился и чуть было не упал.
– Нет, Тимофей Антипович, – сказал Маковский. – Не успеешь за нами. И потом… в деревне ты нужней. Я скоро дам знать.
Он взял дядьку Тимофея за плечо, потряс, потом быстро склонился над Розалией Семеновной, чмокнул ее в губы, потом отскочил метра на два, взмахнул рукой, закричал: «Скоре-ей!» – и нырнул в лес. Все ополченцы разом отвалили от возов и скрылись за деревьями.
– Гриша!.. – простонала Розалия Семеновна и откинулась на мешки.
Захар Довбня с минуту постоял около своих, оглядываясь по сторонам, и неожиданно выругался. Он схватил с воза Максика, торкнул губами куда-то в лицо, посадил на место, торопливо обнял заголосившую тетку Полину и кинулся вслед за мужиками.
– Штой-то, Антипович? Штой-то? – повторял дядька Лазарь, неловко разводя руками.
Немцы догнали обоз. Несколько мотоциклов с колясками проскочили вперед, треском и дымом отпугивая скотину. Люди шарахались в стороны, тесней прижимались к своим возам. Заглушая сиротливый голос кукушки, разнеслась по лесу незнакомая речь, непонятные отрывистые выкрики. Мотоциклы остановились вдоль обоза.
Артемка прижался к материному плечу и глядел на немцев, о которых целое лето шумели в деревне, на их диковинные черные «мациклеты» на трех колесах и такие же черные винтовки с короткими дулами.
– Чего это? – спросил он у матери.
– Тише, сынок, автоматы.
Автоматы эти почище председателева нагана, а про мотоциклы и говорить не приходится. Артемка таких и не видел. Машину «полуторку» видел, веялку на колхозном дворе видел, даже паровоз на станции видел, а мотоцикла – нет.
Один немец, длинный и носатый, как цапля, крикнул что-то непонятное, остальные попрыгали с мотоциклов, схватили автоматы и устроили такую трескотню по лесу – хоть уши затыкай. Полетела по сторонам кора деревьев, закружилась, как осенью, листва. Анютка завизжала как резаная.
– Не пищи под ухом! – попытался унять ее Артемка. Ему было интересно поглядеть, как немцы воюют. Страшно, а интересно.
«Навоевавшись», немцы начали выкрикивать что-то по-своему, указывая пальцем назад, на Метелицу.
Здоровый немец с закатанными рукавами топтался около Артемкиного воза.
– Рус – лодарь! – кричал он, показывая в улыбке большие белые зубы. – Лес – не корошо. – Он подбежал к возу, поглядел веселыми глазами на Анютку, Артемку, надул щеки что есть мочи, ткнул в них пальцами – получилось «п-ш-ш», да так, что брызгами полетели слюни, и опять рассмеялся.
Подбежал носатый и начал что-то строго говорить веселому немцу. Тот вытянулся по струнке и сделал виноватое лицо. Покалякав минуты две, носатый указал в сторону мотоциклов.
Веселый немец кинулся к своему мотоциклу, а носатый строго глянул на баб, на дядьку Тимофея и зашагал на своих ногах-жердинах в голову обоза.
– Чего он ему, Тимофей? – спросила мать.
– Ругал, – ответил дядька Тимофей. – Говорит: «Ты позоришь мундир немецкого солдата». Ну и все такое, мол, нельзя ни озлоблять, ни заигрывать с местным населением.
