видно было по выражению его лица и глаз, что ему хочется успокоить начальство не на свой счет, а на счет благополучного исхода своей экспедиции и... и может быть и всей этой незадачливой войны... Он словно говорил глазами: -- Не извольте беспокоиться: как-нибудь вывернемся. Вслух высказать этой мысли он не смел: нижнему чину рассуждать не полагается, нижний чин обязан лишь исполнять то, что прикажет начальство. И он ушел... И с тех пор его не видели... Чембарский полк увидел его только много спустя... на картинке. Трудно сказать, из каких источников сложилась среди солдат, приводимая в следующих главах легенда о похождениях Рябова в тылу японской армии... Основанием ей может быть послужила картинка, вывешенная в казармах, описанная в первой главе этой повести о герое!.. Говорят, слухом земля полнится. Но я не понимаю положительно, каким путем могли появиться эти слухи... Собственно, как слышал я от одного офицера, "подвиг" Рябова так и затерялся бы среди других подвигов, такого рода и никогда может быть о нем не узнала бы "вся Россия", если бы японцы, расстрелявшие Рябова, не подбросили на наши позиции письмо с описанием его последних минут, и письмо это не увидел совершенно случайно один из наших военных корреспондентов... Повторяю, таких героев как Рябов в последнюю нашу войну у нас было более чем достаточно, и никому в голову не приходило кричать о них... Не следует, конечно, их и замалчивать... По моему мнению, Рябов простой средний рядовой русский человек... Таков приблизительно и весь наш народ и вся наша армия... Я пишу здесь о Рябове... Но повесть о Рябове есть и повесть о тех многих погибших бесследно "охотниках", вызывавшихся от времени до времени на биваках "на линию"... В легенде о Рябове может быть сконцентрировались смутные слухи о них, об этих охотниках, возникавшие в войсках неведомо, как и неведомою какими путями... В легенде между прочим рассказывается о том, как Рябов ради безопасности (чтобы как-нибудь не признали в нем христианина) закопал свой тельный крест в землю. Было ли это так на самом деле, невозможно сказать. На картинке, изображающей казнь нашего героя, крест висит у него на груди. Весьма возможно, что при рассматривании картинки кому-нибудь пришла в голову мысль, что лучше было бы, если бы Рябов крест снял... Возникли толки о кресте, вспомнился может быть какой-нибудь эпизод со сниманием креста, действительно имевший место в похождениях другого какого-нибудь "охотника"... И в легенде прибавилась новая подробность. Возможно также, что картинка не играла здесь никакой роли, а сам художник, отчетливо вырисовывая крест на груди Рябова, следовал лишь легенде... Согласно легенде, Рябов хотя и зарыл крест в землю -- умер, однако с этим же самым крестом на груди... Вся остальная часть книжки посвящена легенде. Я не старался передавать ее слово в слово... Я воспользовался ею лишь как темой и как готовой фабулой... Я старался лишь не погрешить против русского простого человека, заблудившегося в "незнаемой" стороне... Рябова я, в меру моих сил и способностей изобразил таким, как о нем сложилось у меня представление по рассказам людей, знавших его лично, не фантазируя от себя ни на йоту. Глава IV Дверь в фанзу отворилась тихо, почти неслышно; из-за края двери выглянуло серовато-желтое, будто вылинявшее лицо с маленькими с припухлыми веками глазками, без жизни и блеска. Глазки забегали по фанзе с предмета на предмет, остановились почему-то особенно долго ни одном из окошек, заклеенном промасленной бумагой... В этом окне бумага была прорвана. Лицо было точь-в-точь как лицо китайского болванчика, выточенное из желтой старой кости или слепленное из лакированной терракоты. За порог из-за двери шагнул невысокого роста человек в синей засаленной китайской курме и быстро, все продолжая оглядываться по сторонам, подошел к тому окошку, где бумага была прорвана. Долго, не отрываясь, глядел он в окно, потом отошел от окна и сел на кан. Опять он бросил быстрый взгляд по фанзе и вдруг встал и направился к двери, оставленной им при входе отворенною. Осторожно, крадучись, подошел он к двери будто в фанзе спал кто-то и он боялся разбудить... Вытянув шею и опершись рукой о притолоку, он высунул голову за дверь, повел шеей из стороны в сторону и тихо, весь съежившись, потянул дверь к себе. Затворив дверь, он так же крадучись, чуть слышно ступая по глиняному полу, направился к кану. Он остановился около кана, полуоткрыв рот, повернув чуть-чуть голову в сторону двери. Глаза не мигали, две большие толстые морщины легли поперек лба над слегка приподнявшимися бровями. Он прислушивался. Смутно в фанзу доносился какой-то шум, глухой и неясный. Казалось, далеко где-то, в ущельях гор, между скал громыхая и стукаясь один о другой, перекатывались тяжелые камни. Он повернулся и снова подошел к окну. Так же, как и в первый раз, заложив руки назад, он прильнул лицом к промасленной бумаге. До самого горизонта тянулась гладкая песчаная с чахлой травой степь. Солнце уже почти ушло за горизонт за невысокие горы. Захватив полнеба, горела заря. Поднимая облака розовой пыли, через степь на расстоянии не более версты от фанзы, медленно вытянувшись длинной извивающейся лентой, то тяжело поднимаясь на возвышенности, то словно вдруг проваливаясь с усиливавшимся грохотом вниз в лощины, двигались одно за другим десятки орудий и сотни зарядных ящиков. Орудиям и ящикам, казалось, не было конца... За пламенем заката трудно было разобрать то место в горах, откуда выползали эти орудия и ящики вперемежку с конными фигурами в синих плащах. Словно из-за огненной завесы выступали грозные, неведомые, закованные в сталь чудовища. Когда орудия, выбравшись на ровное место, сворачивали влево вдоль гор, ярко на солнце красным отблеском сверкали их щиты. Еще когда Рябов шел по степи, то издали, завидев фанзу и тянувшийся в отдалении обоз, по этим щитам и по синим плащам он сразу разобрал, что орудия -- японские. В нем тогда же мелькнула мысль о дозорах, которых он, быть может, не заметил, о передовых разведочных отрядах. Он вздрогнул невольно и вперил глаза в даль степи. Но там только сверкали жерла орудий. Он подумал было, что одинокая фанза может привлечь внимание японцев... Но эта мысль была мгновенна, как вспыхнувшая и погасшая искра. Сейчас же другая мысль загорелась в нем широким пламенем, охватившим всю душу. Точно в душе вдруг занялась заря, и та первая мысль потонула в ней и истлела сразу. -- Сам Бог!.. Глаза заблестели... Казалось, пламя, охватившее душу,
