жар, как я люблю. Прутья наладили из вымоченной лозы, чтобы не сгорела. Мясо насадил сам, вперемешку с луком, и развесил над углями на рогатинах.
И вот тут двор притих.
Запах пошёл такой, что мужики, как псы, потянули носами и сами собрались к огню, без зова. Жир капал на угли, шипел, дым стелился сытный, мясной, с дразнящей кислинкой. Карасик сглатывал так, что слышно было за версту.
— Ох ты, — выдохнул Лыко. — Это что ж за дух такой…
— Терпи, — сказал я, поворачивая прутья. — Сырым есть кинешься — живот сведёт.
Когда мясо взялось золотистой корочкой, а внутри осталось сочным, я раздал прутики и двор замолчал по-настоящему: жевали, сопели, обжигались, перекидывали куски с ладони на ладонь.
Бугай прожевал первым. Поглядел на обглоданную палочку так, будто ему чудо показали.
— Кормчий, — проговорил он с набитым ртом. — Был я дурак. Беру слова назад. Это не еда, а праздник настоящий.
— Я ж говорил — языком рассуди.
— Где ты этому научился? — Лыко обсасывал пальцы.
— Рецепт нехитрый. — Я опустился на чурбак за стол и взял свой кусок. — Главное выдержать хорошо.
Какое-то время ели молча. Вскоре сытость разморила, дневная злость вышла с потом, и у огня завязался ленивый разговор какой и нужен после такого дня.
Гнус отогрелся, отошёл. Отложил кость, поглядел на меня. Без чалмы он был снова просто Гнусом.
— Кормчий, ты не серчай, что спрошу. — Он замялся. — Я ведь чего нынче на торгу боялся… Не топора. Боялся, что меня раскусят. Что Касим мой треснет по швам — и тогда все из-за меня лягут. На мне же личина держится. Уроню её — всех под топор подведу.
— Знаю, — сказал я, и сказал громко, чтоб слышали все. — Потому ты и крепок, Гнус. Кто за себя одного трясётся — тот трус, а кто за всех боится тот о себе в последнюю очередь думает. Ты сегодня ответ держал и удержал. Это дорогого стоит.
Гнус потупился, но видно было — отлегло.
— Только я одного не пойму, — продолжил он, осмелев. — Чего мы тут сидим? Дело сделали, товар почти весь взяли. Вокруг же гнездо осиное, и жужжит всё злее. Может, ну его? Погрузились бы тихо да ушли, пока река открыта. Чего ждём-то?
Вокруг притихли. Не один Гнус об этом думал — просто он один спросил вслух. Все повернулись ко мне.
Вот это и надо было разъяснить раз и навсегда, чтоб больше не свербело.
— Уйти, говоришь. — Я отложил прутик, обтёр руки. — А ты подумал, что мы тогда потеряем?
— Шкуры свои сбережём, вот что, — буркнул Лыко. — Не велика потеря — целыми остаться.
— Шкуры. — Я кивнул. — А я не про шкуры. Зачем мы вообще в этот город лезли? Не за окороком же. Мы шли сюда не один раз товара набрать да сбежать. Мы шли тут зацепиться. Своего человека завести, ход на торг получить, грамоту, по которой нам река открыта. Чтоб не ворами заезжими сюда красться по ночам, а въезжать в ворота хозяевами.
Мужики слушали, не перебивая. Это им было внове — про такое я с ними прежде не разговаривал.
— Грек и купцы — это и есть наш проход в город. Они теперь наши люди тут. Уйдём — бросим их под нож, и завтра в Устье у нас не останется ни единой души. Опять станем чужаками, которых на первой заставе повяжут. — Я обвёл их взглядом. — Уйти сейчас легко, да только вернуться уже не выйдет. Этот город закроется для нас навсегда.
— Так нам он на что, город-то? — не унимался Лыко. — Река прокормит.
— Лес прокормит, — согласился я. — А вырасти не даст. В лесу мы так и помрём ватажкой, что по мелочи купеческие лодки щиплет. А я не за тем сюда шёл. Мне надо, чтоб у нас в городе было своё слово, люди, что нам должны и вес. Чтоб не мы бояр боялись, а с нами считались. Это и есть будущее, мужики. Ради него стоит ещё посидеть тут, в петле, да решить вопрос с тем, кто эту петлю затягивает.
Повисло молчание. Мужики переваривалиуслышанное. Они привыкли думать про сегодняшний день. Брюхо набил и ладно. А я им говорил про годы вперёд, и это в их головы укладывалось со скрипом.
И тут сказал Волк.
Он сидел поодаль, чистил топор тряпицей, и я думал, что он, как всегда, отмолчится, но он поднял голову, и на лице у него появилось выражение, будто он услышал слово на языке, который давно забыл.
— Корни, — проговорил он медленно. — Ты корни пустить хочешь, Кормчий. — Он отложил тряпицу. — А я и забыл, что так-то можно. Отвык уже.
— Чего бормочешь? — покосился на него Лыко.
Волк усмехнулся, но смотрел не на Лыко — на меня.
— Дурень ты, оттого и не разумеешь. — Он повернулся к мужикам и оглядел их. — Кормчий вам про власть толкует. Не про разбой — про власть. Так оно у больших людей и делается. Не мечом город берут, мечом его не удержишь. Его берут через своих людей. Один купец тебе должен, другой тебя боится, третий с тобой в доле — и вот уже полгорода твои, а ты ни единого тына не приступом не брал. — Он качнул головой, будто сам себе удивляясь. — Меня этому сызмальства учили. Я и думать про это забыл, а он, гляди-ка, — Волк кивнул на меня, — он это сам допёр.
Мужики глядели то на него, то на меня. От Волка, от боярского сына, такое слышать весомее. Он им как бы переводил мои слова на понятный язык.
— Значит, не бежим, — подытожил Волк, и в глазах у него зажёгся азарт. — Корни пускаем. Мне это, Кормчий, по нраву. Я в лесу-то не от хорошей жизни сидел. Я свой угол хочу.
— Будет, — сказал я. — Если не сбежим, поджав хвост.
Бес, обгладывая кость, хмыкнул.
— Складно. Выходит, в петлю лезем не сдуру, а с умыслом.
— С умыслом, — кивнул я.
— А если медведь сильнее? — тихо спросил Карасик. Он сидел с краю, обхватив колени, и глаза у него были большие. — Если он нас всё равно передавит?
Я поглядел на пацана. Бледный, тощий, а спросил по делу — взрослее иных взрослых.
— Может, и сильнее, — сказал я честно. Врать пацану не годилось. — Может, и передавит. Только знаешь что? Тот, кто всякий раз считает, кто сильнее, и отступает, — тот всю жизнь под кем-то ходит. Мы вылезли из-под князей и из-под всех, кто хотел нас в землю втоптать. Не для того лезли, чтоб теперь лечь под
