— Смелей! — кричат ему сверху.
Но — увы! Винт снова перестал работать; окончательно ли повредил его толчок или опять цепкие водоросли, замотавшись за него, мешали ему вращаться, но только в тот момент, когда шлюп стал неуправляем, течение, легко подхватив его, как перо, быстро понесло вниз. В одно мгновение судно пробило линию преграждавших ему отступление пирог, одни разбив, другие затопив, и в несколько минут совершенно скрылось из вида. Разозленные туземцы после минутной растерянности набросились на двух белых, один из которых только что начал приходить в себя, а другой терял сознание от потери сил. То, что их не унесло течением вслед за судном, объясняется тем, что река в этом месте образовала луку и в том месте, где находились несчастные, течение было далеко не так сильно и быстро, как там, где очутился шлюп, маневрируя с целью отступления.
Теперь битва окончилась, и на долю голодных крокодилов осталось такое количество живых и мертвых, что тут же началась дикая оргия этих чудовищ. Напуганные сперва шумом выстрелов и воем чернокожих, крокодилы, притаившиеся на время в воде и зарослях, теперь жадно набросились на живых и убитых. Те, кто еще не лишился возможности двигаться, увертывались от их страшных зубов; наши белые друзья не раз чувствовали, как их задевали твердые шероховатые щитки, покрывающие туловища этих земноводных, громадные пасти с шумом захлопывались над телами умирающих чернокожих.
Тем временем мальчуган совершенно очнулся и поплыл как рыба, окруженный со всех сторон целой сворой воющих осиебов, сомкнувшихся кольцом вокруг него. Несмотря на это, юный герой бодро плыл вперед, поддерживая выбившегося из сил и задыхающегося Андре.
— Эй, вы, там, немытые рожи! Разве вы не можете помочь мне, вместо того чтобы пялить на меня ваши бессмысленные буркалы! — крикнул он туземцам и, обращаясь к своему невольному товарищу, попросил его: — Ах, Андре, теперь не время закатывать глаза… Ну-ка… продержитесь немного… А хорошо мы с вами выкупались! Можно прямо сказать: выполоскались!..
— Бикондо! Бикондо! — заревели между тем чернокожие. Это означало: съесть! съесть!
Мальчуган, незнакомый с тонкостями осиебовского наречия, принялся осыпать их отборной непечатной руганью.
— Дурачье! Ну, чего вы глазеете? Видно, вы никогда не видели белых! Ну уж где вам!.. Эй, ты, громадный дуралей, что так громко орешь, закрой на минуту свою голосистую глотку да подсоби мне! Ну же!.. Пошевеливайся скорее! Разве не видишь, что этот господин собирается хлебнуть сырой воды из вашей грязной реки?! Ну, ну, вот так! Молодец, за это ты получишь сахару!.. Подумать только: я читал «Хижину дяди Тома» и был уверен, что все эти черномазые — добродушнейшие негры. Как бы не так! Видел я сегодня их добродушие! Вот и верь после этого книгам…
Однако один из туземцев, ошеломленный этим неудержимым потоком слов, помог мальчугану.
Несколько минут спустя оба моряка благополучно пристали к берегу, оказавшись всецело во власти своих свирепых врагов.
Но последние, к изумлению, не накинулись на них, чтобы тут же зарезать, даже не связали, чтобы лишить всякой возможности бежать. Эта видимая кротость объяснялась последующими кулинарными приготовлениями.
Правда, осиебы, конечно, людоеды, но не такие, как австралийские аборигены, которые с жадностью пожирают человеческое мясо только потому, что их мучает голод. Нет, эти господа — прирожденные гастрономы; они действительно поедают своих пленников, но только после их предварительного умелого и систематического откорма. Осиебы пренебрегают плохим, жестким, истощенным мясом, изнуренным борьбой, страхом или недостатком пищи; они любят нежное, сочное мясо, чтобы жира в нем было не слишком много. В этом отношении они следуют примеру европейских охотников, которые никогда не употребляют для своего стола дичь, загнанную собаками, замученную и заморенную.
Уверенные в том, что их пленники никуда не уйдут, туземцы уже с самого начала стали обходиться с ними бережно, желая скорее успокоить их тревогу и опасения, чтобы при спокойном состоянии духа и надлежащем режиме их мясо скорее приобрело желаемую мягкость, сочность и нежность, которые в глазах хорошего повара необходимы для вкусного жаркого.
Кроме того, поведение мальчугана было так забавно, что людоеды при виде его невольно разразились неудержимым хохотом.
— Здравствуйте, господа… Ну, как вы поживаете? Недурно или даже хорошо?! Немножечко жарковато, не правда ли? Ну, да это уж от погоды зависит, тут ничего не поделаешь… Вы, я вижу, не понимаете по-французски?.. Ну конечно!.. Тем хуже для вас… А у нас все решительно говорят на этом языке и все его понимают; впрочем, конечно, на расстоянии одна тысяча двести миль от предместья Сент-Антуан неудивительно, что тут нет даже начальных школ… Послушайте, господин Андре, скажите же им что-нибудь, ведь вы говорите по-латыни!
Сильно озабоченный настоящим положением и еще более будущим, Андре все-таки не мог не рассмеяться забавным выходкам мальчугана, веселость которого была положительно заразительна.
Бикондо! Бикондо! — заревели между тем чернокожие. Это означало: съесть! съесть!
— Ах я недотепа! — воскликнул он. — Да ведь я же знаю «здравствуйте» по-ихнему; меня этому научил один член из их братии или, быть может, их ближайший сосед, еще в Габоне! — и, раскланиваясь с неподражаемой грацией направо и налево и перед собой, развеселый мальчуган восклицал: — Шика! Ах! Шика! Шика!
Так осиебы приветствуют друг друга.
Эффект, произведенный этим туземным приветствием, был неописуем. Все туземцы разом подняли кверху свои руки и единогласно воскликнули:
— Шика! Ах! Шика!
— Ну вот, как видно, и пошло на лад! — весело воскликнул мальчик. — Но этого еще недостаточно… Немножечко гимнастики мне, наверное, не повредит!
С этими словами он принялся совершать невероятные прыжки, кувыркаться через голову, прошелся колесом, затем на одних руках и закончил все головокружительным прыжком.
Чернокожие, большие любители пляски и страстные ценители всякого рода физических упражнений, были восхищены, и их удивление выразилось целым рядом жестов и смешков.
— Послушайте, друзья мои, если вам мои сальто-мортале пришлись по вкусу, то не стесняйтесь, прошу вас, угостите меня чем-нибудь; я с охотой выпил бы стаканчик прохладительного! У вас здесь преизрядно жарко… Кроме того, я оставил свою куртку на шлюпе, а солнце так и печет мне спину. Я скоро стану краснее омара!
Эй, ты, милейший папаша, — обратился он к одному старому воину менее свирепого вида, чем большинство его соплеменников, у которого на плечах висела легкая хламида из льняной ткани, — одолжи мне, голубчик, свою попону, ладно? Я вижу, ты добрый старичок… И не так свиреп на вид… Ну-ка! Посмейся немножко! Вот так! Хвалю!.. — И маленький чертенок искусно пощекотал старика одной рукой и в то же время протянул вперед другую руку и, барабаня пальцами у него на груди, стал незаметно отстегивать его епанчу, которую тут же надел на себя.
