Эй, ты, милейший папаша, — обратился он к одному старому воину менее свирепого вида, чем большинство его соплеменников, у которого на плечах висела легкая хламида из льняной ткани, — одолжи мне, голубчик, свою попону, ладно? Я вижу, ты добрый старичок… И не так свиреп на вид… Ну-ка! Посмейся немножко! Вот так! Хвалю!.. — И маленький чертенок искусно пощекотал старика одной рукой и в то же время протянул вперед другую руку и, барабаня пальцами у него на груди, стал незаметно отстегивать его епанчу, которую тут же надел на себя.
Старик не защищался: одолеваемый неудержимой веселостью, он катался по земле в припадке веселого смеха. Вдруг смех разом стих, и все негры стали серьезны, как провинившиеся школьники при появлении своего строгого учителя.
И действительно, на сцену выступил их владыка. Одетый в поношенный красный мундир английского генерала, босой и без панталон, в старом, истрепанном, помятом цилиндре на голове, украшенной, кроме того, потемневшим золотым галуном и шапкой черных курчавых волос, король, осторожно державшийся в стороне во время боя, теперь явился со своей свитой осведомиться о результатах схватки с белыми.
Лицо его украшала длинная борода, подвешенная на ниточках к ушам и сделанная из бычьего хвоста. Он выступал напыщенно, горделиво выпятив вперед брюхо и опираясь на булаву тамбур-мажора.
Смешливость подданных приводила его в ярость, и он стал щедро наделять всех близстоящих звонкими ударами по спине, затем обратился ко всему племени на непонятном для европейцев жаргоне, в котором очень часто встречается слово «бикондо»; он произносил его с особенно свирепым выражением, указывая на пленных.
Это раздражало Фрике.
— Меня зовут не Бикондо, сударь мой, а Фрике… Да, Фрике, из Парижа, слышишь ты, Бикондо? Сам ты Бикондо! Разве мыслимо вырядиться таким шутом?! Точно генерал Бум, попавший в бак с чернилами или с жидкой мазью для сапог!.. А эта борода! Кто только придумал ему такое украшение?! Так, значит, ты здесь главный? Превосходно! — И вдруг мальчуган затянул самым ужаснейшим фальцетом, способным пристыдить многоцветных крикливых попугаев, неумолчно кричащих в ветвях деревьев, всем известный избитый куплет из старой французской оперетки:
Бородатый король, бородатый козелИдет, идет, идет! —
и т. д.
Певец имел шумный успех. Когда он допел свой куплет, слушатели и сам король остались очень довольны; последнему, видимо, очень понравилось исполнение, и он потребовал повторения. На этот раз и вся аудитория приняла участие в концерте, и уморительно было слушать и смотреть на всех этих существ с глотками попугаев, старающихся воспроизвести мотив и текст французской оперетки.
По окончании концерта все тронулись в путь по направлению к деревне, где ждало обильное угощение пивом из сорго, которым певцы, как чернокожие, так и белые, поспешили утолить свою жажду.
После этого пленников со всевозможными предосторожностями отвели в довольно просторную хижину без окон, куда проникали лучи через отверстие, закрывавшееся особого рода щитком из плетенки, сделанной из гибких прутьев, затянутых кожей.
Когда они входили в жилище, случайный луч солнца прокрался в него и осветил на мгновение внутренность хижины, и белые увидели, что в ней уже есть жилец.
Наружности этого человека им не удалось рассмотреть, так как сейчас же воцарился мрак.
— Здесь кто-то есть! — сказал Фрике.
— Француз! — радостно воскликнул неизвестный низким, густым басом.
— Французы, — поправил его Андре, — кто бы вы ни были, — продолжал он растроганно, — человек, говорящий на нашем родном языке и, вероятно, пленный, как и мы, — примите уверение в нашем сочувствии. Быть может, вы давно уже томитесь здесь?!
— Вот уже три недели! И все время я подвергаюсь самому ужасному обращению со стороны этих варваров!
Когда глаза вошедших постепенно привыкли к темноте, а также благодаря слабому лучу света, проникавшему через крышу, нашим друзьям удалось рассмотреть обстановку хижины, равно и ее обитателя, присутствие которого являлось для них приятной неожиданностью.
— Мне положительно знакомо это лицо, — прошептал мальчуган своему товарищу по несчастью, — и если это он, то он порядком изменился, бедняга!
— Кто «он»? — спросил Андре.
— Подождите немного, Андре, мне не хотелось бы сказать глупость, над которой вы потом стали бы смеяться!
Между тем глаза их после дневного света совершенно освоились с царящим вокруг мраком, и теперь они могли вполне рассмотреть наружность своего случайного сожителя.
Его необычно высокий рост еще более увеличивал его столь же необычайную худобу. Череп, совершенно голый, походил на арбуз, а глаза, светившиеся из-под густых, черных, как уголь, бровей, придавали его физиономии почти грозный вид, который смягчала добродушная улыбка, растягивавшая его и без того большой рот до самых ушей, рот, из которого, по-видимому, давно выпали все зубы.
Большой крючковатый нос, подвижный, как у клоуна, обнаруживал сильное стремление встретиться с подбородком и довершал странный портрет всей этой своеобразной наружности.
У него были чрезмерно длинные ноги и руки, а из-под небольшого лоскута какой-то ткани, прикрывавшей отчасти тощий длинный торс, виднелась землисто-серая кожа, приставшая к костям, которые торчали наружу, угрожая прорвать эту неприглядную оболочку.
На первый взгляд казалось, что этот человек весил не более ста фунтов.
Андре и Фрике были поражены этой худобой, которой, по-видимому, пленник был весьма доволен; он не заставил себя просить и с полной готовностью сообщил вновь прибывшим все требуемые ими сведения.
Из его хрупкого существа вырвался, словно раскат грома, веселый, добродушный смех:
— Хе! хе! хе!.. Детки мои, есть на свете только одна благословенная страна — это Франция! Прекрасная старая Франция! И только один город…
— Париж! Мой родной Париж! — воскликнул мальчуган, перебивая его.
— Нет, Марсель, мой милейший! Мой родной Марсель! Тем не менее мы — соотечественники… А теперь вам желательно знать, почему и как я очутился здесь? Боже мой, все это случилось так просто, а нахожусь я здесь в этой откормочной клетке, вероятно, по той же причине, как и вы, то есть на откорме… Меня откармливают, как гуся или индюшку, для стола этих господ!
Если неизвестный хотел произвести на своих слушателей сильное впечатление, то это ему вполне удалось, только не в том направлении, в каком он ожидал. Фрике, ошеломленный тем, что услышал, корчился от душившего его смеха и не мог выговорить ни слова. Андре же с прискорбием убеждался, что видит перед собой помешанного.
