Переведя дыхание, он еще раз внимательно осмотрел дно кратера. На самой решетке, кроме рисунков, ничего не было; видимо, то, что здесь искали, находится ниже – но тогда где-то должен быть вход, какая-то дверь или пещера… Присмотревшись, он увидел нечто, похожее на фреску, какой-то рисунок на скале, метрах в полутора от пола. За исключением этого стены выглядели вполне обычно.
Он вновь опасливо покосился на лица. Под неподвижным камнем могла скрываться любая угроза, глаза могли в любой момент распахнуться, превратившись в бойницы. Судя по положению стержня, тот, кто его вмуровывал, тоже об этом подумал. Но что-то обрезало веревку, и смельчак рухнул на решетку далеко внизу. Кратер был средоточием могущества, но вместе с тем и средоточием смерти, и у него хватило здравого смысла понять, что, спустившись туда сейчас, не имея ни малейшего понятия, что его там ожидает, он докажет отнюдь не свою отвагу, а только глупость. Возможно, кто-нибудь когда-нибудь сумеет объяснить ему увиденное, но для этого нужно вернуться и рассказать обо всем.
Принятое решение успокоило его. Он отполз от края воронки и, немного передохнув, проверил свои припасы. Солонины осталось совсем чуть-чуть, хоть он и старался экономить. Восхождение заняло пять суток, однако на обратном пути он надеялся уложиться за пару дней.
Но перед тем, как отправиться назад, он решил немного поспать. Он сильно устал, в тепле его разморило, и все же заснуть оказалось нелегко. А заснув, он увидел сон, зловещий сон…
* * *
…Он стоял на дне кратера и, задрав голову, смотрел вверх, на кольцо скульптур. Каменные лица ожили, глаза их открылись и созерцали его, насмешливо и высокомерно.
Оглядевшись, он увидел, что стоит по колено в груде скелетов. В ужасе он попятился, но, запутавшись в собственной веревке, упал. Кости хрустнули под его тяжестью, в лицо оскалился белый череп. Вскрикнув, он отпихнул его и вскочил, опираясь о стену.
Теперь он отчетливо видел странный рисунок на противоположной стене кратера. Это была не фреска, а скорее мозаика – и так же, как рисунки на полу, представляла собой узор из пяти колец, расположенных квадратом, правда, более четкий. Изображения в кольцах живо напомнили ему наскальные рисунки художников его племени, и он не сразу обратил внимание, что в каждом рисунке имеется небольшой черный квадратик, словно в этом месте выпал кусочек мозаики.
Внезапно по кратеру пронесся порыв ветра – это заговорили каменные изваяния. Язык был незнакомый, но почему-то он понимал каждое слово.
– Кольца… Кольца… – шептали они. – Пять золотых колец… Ты принес кольца?
– Какие кольца? – услышал он свой собственный крик. – Я не знаю никаких колец!
– У него нет колец… – прошептал морщинистый старик, и остальные мужчины подхватили:
– Нет колец… Нет колец…
– Нет плодов, нет птиц, нет колец… – вступили женщины.
– Тогда зачем же ты здесь? – спросили мужчины.
– Я хотел лишь узнать, что тут такое, почему эта гора стоит на священной земле моего народа… Я хотел только увидеть… Больше мне ничего не нужно!
Все пятеро дружно вздохнули.
– Нам жаль… – прошептали они, и эхо гулко повторило их шепот. – Нам очень жаль тебя… Но, видишь ли, любопытство здесь не дозволено…
И останки тех, кто пришел сюда до него, зашевелились, поднялись и двинулись к нему, чтобы сделать его одним из них…
* * *
…Он вздрогнул и проснулся, весь в холодном поту. Ветер крепчал, и заметно похолодало. Облачные кольца, разделенные тепловой завесой, вращались с немыслимой быстротой, и так же быстро крутились облака внизу. Он поспешно вскочил, мечтая как можно скорее убраться подальше от этого жуткого места. Теперь в отступлении не было ни трусости, ни позора: это место было средоточием величайшего колдовства, противостоять которому может лишь тот, кто обладает несравненно большим могуществом, чем простой воин. В самоубийстве нет никакой чести, а оставаться здесь было бы равносильно самоубийству.
Он быстро достиг нижнего слоя облаков, вступил в него – и в этот момент налетел шквал.
Человеческий крик потонул в завывании ветра. Вихрь подхватил его, оторвал от земли и швырнул о скалу в нескольких сотнях метров ниже по склону.
2. ПРОКЛЯТИЯ ИСТОРИИ
Согбенно Ходящий, верховный знахарь и хилер народа хайакутов, который на самом деле был прям как стрела, даже сейчас, на восьмом десятке, медленно поднимался по склону холма к хижине Бегущего с Козодоями. Он собирался нанести обычный визит вежливости и изложить привычные жалобы. Летающие блюдца опять распугали бизонов. Вот уже более двадцати лет Козодой проводил свои рекреации в это время года и в этом месте. Несмотря на свое относительно привилегированное положение и высокий ранг, он был обязан по меньшей мере четверть года жить среди своих соплеменников, жить той же жизнью, что и они. В общем-то это его не особенно беспокоило, за исключением некоторых небольших неудобств, вроде предстоящей беседы со знахарем, да неизбежных задержек в работе над текущими проектами. И все же насильственный переход от электрического освещения, кондиционированного воздуха и компьютерной обработки данных к бревенчатой хижине, обмазанной глиной, был довольно болезненным.
Он знал, конечно, что в прежние времена его коллеги вполне успешно трудились при свете костра, свечей или факелов, но при этом они имели перед ним одно существенное преимущество – тому, кто не знает, что такие удобства и такая технология вообще могут существовать, не приходится и мечтать о них.
Прожитые годы избороздили морщинами лицо старого знахаря и выбелили его длинные волосы, но глаза его смотрели молодо, а гордая осанка ясно говорила, что этот человек не выбрал бы себе в жизни иного места и иного дела.
– Приветствую тебя, Бегущий с Козодоями, и добро пожаловать на родную землю, к своему народу, – произнес старик на мелодичном языке своих предков. – Ты не очень изменился, хотя и начинаешь округляться, особенно в животе.
Его собеседник улыбнулся:
– И я приветствую тебя, почтенный мудрец. Добро пожаловать в мою небогатую хижину, к моему очагу. Прошу тебя, садись и поговори со мной.
Был ясный звездный вечер, тонкий серпик луны неторопливо плыл в темном небе. Старик устроился возле небольшого костра, а Козодой, согласно обычаю, сел напротив.
– Не случилось ли тебе протащить потихоньку немного доброго хуча, сын мой? – спросил старик, смешивая слова двух языков.
Молодой весело ухмыльнулся:
– Ты же знаешь, что это запрещено, почтенный старец. Я не хочу наживать себе неприятности.
Старик обеспокоенно покачал головой, несмотря на то что эта сценка разыгрывалась неизменно из года в год.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
