Он затрясся, словно в лихорадке, у него началась рвота.
– Я сбегаю за знахарем, – встревожилась Танцующая в Облаках, но Козодой запретил ей.
– Нет. Он ничем не поможет. Это будет ужасно, потом все пройдет. – Козодой помолчал. – Завтра мне станет еще хуже, я сделаюсь безумным, словно одержим злым демоном. Тебе лучше в это время держаться от меня подальше. Лекари тут бессильны, и придется ждать, пока это не пройдет.
Она недоверчиво посмотрела на него:
– Ты говоришь так, будто знаешь заранее…
– Я действительно знаю. Так бывает всегда, когда я возвращаюсь. Это неизбежно. Там, в Консилиуме, мы пользуемся разными снадобьями, которые делают нас умнее, сильнее, здоровее, но за все надо платить. Ничто не дается даром. Наши тела привыкают к этим снадобьям, и, пока мое тело снова не научится обходиться без них, я буду очень, очень болен, и телом, и душой.
Она не совсем поняла, что он имеет в виду, но знала, что целебные травы могут помочь ему уснуть или облегчат боль. С Четырьмя Семействами остался только молодой ученик знахаря, но у него нашлись подходящие травы. Однако, когда они вдвоем вернулись к хижине Козодоя, тихий, углубленный в себя интеллектуал превратился в бесноватого безумца.
Четверым молодым и сильным воинам удалось усмирить его и связать, хотя дело не обошлось без синяков и ссадин. Впрочем, травы немного успокоили Козодоя.
Почти трое суток Танцующая в Облаках не отходила от него; она давала ему лекарства и следила, чтобы он не поранился, пытаясь вырваться из пут. Поначалу она испугалась, но знахарь уверил ее, что все пройдет, и она терпела.
– Людям из племени лучше этого не видеть, – сказал знахарь. – Они могут подумать, что он одержим злым духом, хотя на самом деле это всего лишь физическое страдание.
– А потом он.., изменится? – с беспокойством спросила она.
– Да, отчасти. Он станет ближе своему народу и меньше связан с Консилиумом. Его хайакутская кровь должна одержать верх, иначе ему не прожить здесь эту четверть года. Какое-то время он будет очень слаб, ему потребуются лекарства и помощь, но потом он поправится окончательно.
Когда Бегущий с Козодоями был еще ребенком, Согбенно Ходящий распознал в мальчике таланты и наклонности, более соответствующие цивилизованной, а не кочевой жизни. Для проверки ему было назначено особое обучение, и, когда мнение знахаря подтвердилось. Козодоя начали готовить к иному призванию. Хайакуты, как и большинство североамериканских народов, никогда не знали письменности, но ему показали стандартный усовершенствованный латинский алфавит и научили читать и писать. Достигнув должного возраста, юноша покинул свой народ и отправился в одну из школ Консилиума, где преуспел во многих науках и превратился в цивилизованного человека, горожанина, привыкшего к техническому окружению, что было необходимо для члена Консилиума.
Однако, чтобы ученые не утратили чувства сопричастности и взаимопонимания с теми людьми, за которых несли ответственность, всех избранных обязывали каждые два года проводить по меньшей мере три месяца среди своего народа и вести тот же образ жизни, что и их соплеменники. А чтобы облегчить эту задачу и не допустить случайной гибели человека, в которого вложено столько трудов, в разум его впечатывался темплет – шаблон поведения, остававшийся скрытым до тех пор, пока его не запускала ломка.
Очнувшись, Козодой почувствовал себя отвратительно, но был рад, что может хотя бы снова владеть собой. Впрочем, пройдя через ломку столько раз, он научился принимать это как должное. Он открыл глаза и увидел Танцующую в Облаках – она сидела рядом, терпеливо вышивая узоры на покрывале. Она взглянула на него и отложила вышивание.
– Привет, – с трудом прохрипел он. Ему больше не требовалось сосредоточиваться, чтобы разговаривать на родном языке, теперь этот язык стал основным, он мыслил на нем, а тот, в свою очередь, определял ход его мыслей. Он не забыл другие языки, но теперь ему приходилось делать усилие, чтобы говорить на них. – И давно ты тут сидишь?
– С самого начала, – ответила она как о чем-то само собой разумеющемся. – Ты был очень, очень болен. Как ты себя чувствуешь?
– Словно на мне плясало стадо бешеных бизонов, – честно признался он. – Я… – Козодой замялся. – Я связан. Неужели было так плохо?
Она кивнула:
– Ты уверен, что все позади?
– Безумие – да, если ты спрашиваешь об этом. Остальное пройдет в свое время. Но, уверяю тебя, ты можешь без опаски снять веревки.
Ей пришлось взять нож: узлы были затянуты слишком сильно, чтобы их можно было развязать.
Она помогла ему сесть; Козодой застонал от боли, голова кружилась, но он чувствовал, что должен прийти в себя как можно скорее. Раньше это не имело особого значения, но сейчас ему было унизительно зависеть от женщины хоть секундой дольше, чем необходимо.
– Я старею, – виновато сказал он. – С каждым разом болезнь длится все дольше, и мне все труднее ее переносить. Когда-нибудь я уже не смогу вернуться в Консилиум, потому что следующий раз убьет меня. Собственно, я и сейчас был недалек от этого.
– Так почему бы тебе просто не бросить пить свои снадобья? – спросила она с искренней любознательностью.
Он сухо усмехнулся:
– Увы, теперь уже слишком поздно. Некоторые вещи, если пользоваться ими достаточно долго, навсегда порабощают тело. Тебе может показаться, что это позорно, но это не так. Я был избран, а без снадобий я не смог бы осуществить свое призвание. Мне надо было многому научиться, а времени не хватало. Снадобья – всего лишь средства, орудия, такие же, как ткацкий станок, копье или лук – а разве люди племени не зависят от своих инструментов?
– Ты так любишь свое дело – или тебе просто больше нравится жить в Консилиуме, чем с нами? Он помотал головой:
– Нет, нет. Я действительно люблю свою работу, это почетный труд, и он важен для всех, включая мой народ и мое племя. Ваша жизнь чиста и естественна, именно такую заповедал нам Творец. Она свободна, а в Консилиумах царят зависимость и ограничения. Это неестественно, но такова цена, которую мы платим за то, чтобы другие могли жить так, как считают нужным. – Он вздохнул. – Не поможешь ли мне встать? Я хочу подышать свежим воздухом.
Она попыталась помочь ему подняться, и ей это почти удалось, но вдруг ноги его подкосились, и он рухнул на шкуры, увлекая за собой и ее. Он забормотал извинения, но она только расхохоталась.
– Что я вижу? – веселилась она. – Ты силой тащишь меня в постель!
– Я.., извини…
Она видела, что он еще слаб и измучен жаждой, но ее забавляло его смущение. Наконец она встала и строго взглянула на него.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
