Я шла по выложенному светлой плиткой тротуару, смотрела на окружавшие меня старые дома, за которыми, кажется, на самом горизонте, возвышались высокие стеклянные башни Сити и шпили сталинских высоток.
Тысячи автомобилей пролетали мимо меня, десятки троллейбусов чертили небо своими длинными усами, а по тротуарам и площадям ходили сотни людей. И кажется, так много всех и всего, но стоит закрыть глаза, и все исчезает, превращаясь в ровный, протяжный гул. И ты можешь стоять вот так долго-долго и не слышать ни голосов, ни музыки, а только шелест шин и редкие гудки. И ты один. Вокруг много-много людей, но все же ты один. Живешь шаблонно, живешь как все живут. И жизнь твоя вязкая, тягучая. Видишь иногда внутри какую-то свою особенность, мимолетом отмечаешь ее в себе, но потом забываешь о ней совершенно. И так же, как и все, с течением времени узнаешь все больше людей, вещей и ощущений, постепенно и неизбежно покрываясь налетом убеждений и привычек.
Люди. Они бегут, торопятся, опаздывают, нагоняют. Они строят свои жизни, каждый день терпеливо обжигая по кирпичику. Они выбирают, или же им это только кажется, сворачивают не туда, сетуя на ближнего. Иногда благодарят. Они любят, и это несомненно. А я?
Я стою в самом-самом начале. Мое место? Я не знаю его. Но я точно знаю, что оно есть. Оно есть во мне, и этого уже очень много. Это и есть начало: знать, что внутри тебя живет образность того, к чему ты когда-нибудь обязательно придешь. «Идти к…» – вот счастье. Жизнь. Искусство жизни – научиться ступать так, чтобы выстроить «дорогу к…»
Ⅳ
Я торопливо захлопнула окно. Несколько минут назад светило ослепительное раскаленное солнце, а теперь серые потоки проливного дождя бились о фасады домов, заливая окна. Город напоминал акварельную картину импрессиониста. Не было слышно редких, бьющихся об окно капель, – за окном шипела и хмурилась Москва.
Внезапно узкий квадрат неба расчертила седая прядь молнии, что-то треснуло, и через несколько мгновений все вокруг задрожало от гулкого, раскатистого грома. Июль подходил к концу, а грозы как будто становились все чаще и сильнее.
– Сколько уже прошло? – спросила меня мама. За ее вопросом последовал новый гулкий раскат.
– Две недели…
Две недели с того дня, когда я прошла третье в своей жизни собеседование, на котором мне задавали совершенно типичные вопросы и с которого я ушла совершенно уверенная в том, что меня возьмут на работу.
Мы все сидели на кухне. Как только солнце скрылось за внезапно набежавшими тучами и комнаты погрузились в густой серый полумрак, все не сговариваясь оставили свои занятия и пришли на кухню, будто выполняя некий немой договор. На плите медленно закипал чайник, тихонько посвистывая.
– Может быть, руководитель еще не приехал? – предположил Боря.
Я отвернулась от окна, за которым бушевали неведомые силы, и посмотрела на свою семью. Мама, отец и брат сидели за прямоугольным столом и смотрели на меня. И в глазах каждого читались живой интерес и участие. Когда-нибудь кто-то другой будет так же искренне беспокоиться обо мне?
– В каждой из трех компаний? – пожала плечами я. – Они сказали, что перезвонят через несколько дней
– Ты пробовала позвонить сама? – спросил папа.
Я раздраженно вздохнула.
– О боже, папа, ну конечно! – я оттолкнулась от подоконника и подошла к плите, на которой чайник все больше сердился и шипел. – Но у меня создалось впечатление, что меня избегают.
– Больше никаких предложений не было? – спросила мама, поднимаясь из-за стола и подходя ко мне. – Не стой напротив розетки во время грозы. – Мама подтолкнула меня к столу, а сама заняла мою позицию у плиты. Я послушно опустилась за стол.
– На мое резюме, которое размещено в интернете, есть парочка, но это все не то. Какие-то мелкие конторы. А на запросы только вот эти, но и здесь, как оказалось, все не так просто.
– Может, стоит съездить и в конторы? – сказал папа. – Вдруг там что-то стоящее? Не питай иллюзий…
– Чего во мне точно нет, папа, так это иллюзий.
– Подожди немного, – мягко произнесла мама, наливая кипяток в заварной чайник. – Может быть, нужно было отдохнуть немного после выпуска…
– А осенью вообще не устроишься, – вставил Боря.
– Послушай, я могу договориться на кафедре, – сказал папа, и глаза его при этом загорелись такой радостью, будто его посетила необычайно мудрая и при этом элементарная идея. – Поработаешь пока у нас.
Я исподлобья взглянула на отца.
– Вам на кафедре нужны юристы? Не говори ерунды.
– Это вовсе не ерунда, – развел руками отец. – Пока не подыщешь что-нибудь стоящее. Маленькие, а все-таки деньги.
Мама открыла буфет и достала оттуда широкие белые чашки. Расставив их перед нами, она поставила на стол чайник с дымящимся носиком и корзинку с кексами. Несколько мгновений все молчали, наблюдая, как мама разливает чай по чашкам.
– Мы можем еще обратиться к дедушке… – вдруг прервал молчание отец.
Рассматривая маленькие черные чаинки, вальсирующие в моей чашке, я прервала его:
– Еще чуть-чуть. Если ничего не выйдет, пойду работать в контору младшим помощником помощника.
Зайдя к себе в комнату, я плотно прикрыла за собой дверь. Окинув взглядом комнату с незастеленной кроватью и закинутыми на высокую спинку стоявшего у стены стула несколькими летними платьями, я подошла к пуфу напротив стола, опустилась на него, повернулась лицом к окну, буря за которым постепенно успокаивалась, и стала смотреть на акварельные разводы дождя, потоками стекавшие по стеклу.
Мама часто ругала нас с братом за бардак в наших комнатах, но никогда это не было сделано со всей серьезностью – всегда игриво-иронично, полушутя. В нашей семье вообще никто никого никогда не ругал. Все всегда делалось в согласии, сообща. Я считала эту удивительно талантливо выстроенную родителями политику в отношении друг друга и своих детей самой правильной из всех существующих. Не нужно было ни кнута, ни пряника, – нужно только, чтобы дети не боялись своих родителей. Мы с Борей никогда не испытывали страха перед отцом или тем более перед мамой: мы боялись одного – расстроить их чем-либо. Мы боялись не их гнева, а их печали.
Нас с Борисом никогда нельзя было назвать послушными, безропотными детьми. Мы были строптивы, часто упрямы, временами вспыльчивы. По мере взросления в Борисе обнаруживались сдержанность и немногословность, однако характерность его от этого не уменьшалась – напротив, в его прямом спокойном взгляде серых глаз читались сила и настойчивость, которые едва ли можно выразить в словах. Лицо его, бывшее прямым, непроницаемым и, несомненно, красивым, всегда оставалось спокойным и даже бесстрастным. Сторонний наблюдатель мог ошибочно полагать, что видит перед собой человека равнодушного, но я, хорошо знавшая своего брата, могла с уверенностью утверждать: он был глубоким и чувственным человеком. Болтливость и поверхностная романтичность, свойственные некоторым мужчинам, едва ли украшают их. Мужественность молчалива и всегда верна своим редким, но справедливым словам.
Я же, в отличие от брата, была более открыта для окружающих, мне был присущ задорный характер и бойкость ума, приведшего меня к золотой школьной медали и красному диплому, на который я возлагала большие надежды. Наша семья никогда не отличалась богатством – мы были самыми обыкновенными людьми, не лишенными некоторого ума и целеустремленности, поэтому в дальнейшем устройстве своей жизни я рассчитывала исключительно на себя.
Помимо диплома, который, несомненно, на данный момент был моим главным украшением, многие считали меня довольно привлекательной, и я никогда не спорила с ними, а только как будто смущенно опускала глаза, в умилении улыбаясь. Я никогда не принадлежала к числу тех отличниц, которые едва ли следили за собой, надевая по утрам первую попавшуюся кофточку и собирая жидкие волосы в неопрятный хвостик. К своему внешнему виду я всегда относилась со всей серьезностью, никогда не позволяя себе выглядеть утомленной или обескураженной.
Мне всегда казалось, что я точно знаю, чего я хочу, и была уверена в том, что когда-нибудь этого достигну, а пока нужно было сделать первый шаг, чтобы ступить обеими ногами на свое звено в этой непрочной системе жизни.
Говорят, во всяком деле самое трудное – начало. Очень сложно подобрать правильное вступление для своей жизни, найти нужные слова, соорудить декорации, выбрать главных героев и распределить второстепенные роли. Особенно трудно обстоит дело с последними. Отдав главную роль не тому человеку, можно завалить всю пьесу. Конечно, если второстепенную роль не исполняет профессиональный актер, способный без слов держать зал в напряжении.
В моей жизни главные роли были отданы людям, в которых никогда и ни при каких обстоятельствах я не могла усомниться, – моему отцу, моей маме, моему брату и моей подруге Этти.
